Вьюги несли снежные тучи мимо заиндевелых окон, наметали сугробы в лоджиях и в детских песочницах. Короткие яично‑жёлтые дни казались паузой на перезарядку оружия. По ночам с верхних этажей высоток жильцы рассматривали тёмный и отчуждённый город с реденькими и медленными ручьями из автомобильных огней. Уличное освещение не работало, витрины были погашены, чтобы не привлекать ворьё, горели только зарешеченные амбразуры киосков. Заметённые тротуары превратились в тропы, люди ходили с ручными фонариками. Над окоченевшими кварталами судорожно дрожали созвездия — то ли ещё в героиновом кайфе, а то ли уже в ломках.
Герман передал Серёге слова Егора. Лихолетов взял за горло Гайдаржи, который имел с Бобоном какие‑то запутанные отношения по бизнесу.
— Про Бобона я не знаю нихера! — изворачивался Гайдаржи. — Да, есть у меня с ним завязки, но я за него не отвечаю! И против своих я не пойду!
— Смотри, свиноматка. Надо соображать, с кем можно делать бизнес, а с кем нельзя. Если чего‑то ещё не понятно, узнаешь у травматолога.
— Серый, я не могу соскочить на полпути! — убеждал Каиржан. — Мы же забились, меня вальнут! Доведу до конца — и разбегусь с Бобоном, не базар!
— Будь бздителен, Каиржан, — издевательски предупредил Серёга.
Его «афганское братство» работало повсеместно: Серёга узнал всё и без помощи Гайдаржи. Один из быков Бобона когда‑то служил в Шинданде и сейчас иногда мог взорвать косяк с однополчанами из «Коминтерна»; он‑то и рассказал, что на Затяге — на кладбище за тяговой подстанцией Батуева — Бобон похоронил двух парней. Значит, осаду высоток вели упыри Бобона.
Но Серёга не успел отплатить за Егора: бандюки нанесли новый удар.
Февральской ночью «блиндаж» был поднят по тревоге телефонным звонком: возле одной из высоток бабахали выстрелы. Парни торопливо одевались; Герман достал из‑под дивана автомат, выданный Серёгой.
В сугробе возле дома лежал человек. Перед ним, рыдая, метался пьяный и окровавленный Андрюха Чабанов. Он никого не подпускал к лежащему.
— Не подходите! — надрывался он, отталкивая парней. — Тут граната!..
Убитый был в голубой куртке, которую Герман уже где‑то на ком‑то видел. Из сугробов вокруг трупа торчали бутылки дешёвого портвейна.
Чабанова схватили за руки, дали затрещину, вытерли морду снегом.
— Мы к таксистам за бухлом гоняли, обратно идём, а там эти стоят… — говорил Чабанов. — Мне в ухо — я с копыт, а он драться начал, он же псих…
— Кто он‑то? — спросили у Чабанова, но Чабанов не слышал.
— Он к дому чесанул, а они ему сзади в ляжку шмальнули, он и упал на четверты… Они подбежали, схватили его, а он задёргался, визжит: «С собой заберу, суки!» — сам чеку дёрнул и хуяк гранату себе под ноги!.. А она‑то не взорвалась! А они обозлились и в него из трёх стволов…
— Да кто там? — нетерпеливо спросил Герман у Птухина, который через сугроб подобрался к убитому и перевернул его с живота на бок.
— Гудыня, — мрачно сказал Птухин.
— С ним граната! — закричал Чабанов.
— Да вижу её, — с досадой ответил Птухин. — Эргэдэшка учебная.
Учебные гранаты были у многих — так, пугать, понтоваться.
— Может, живой он ещё? — неуверенно спросили у Птухина.
— Нихера, — приглядываясь, ответил Птуха. — В башке дыра.
Гудыню хоронили через два дня. Привели в порядок, положили в гроб, обитый красной тканью. Гроб стоял во дворе на двух табуретках. Высотки поднимались над маленьким и неподвижным Гудыней, будто скалы. С неба сеялся мелкий снежок. Девчонки вышли в чёрных платках, плакали. Парни сняли шапки. Гудыня лежал очень важный, в солидном костюме, совсем не похожий на себя: физиономия его, всегда какая‑то разболтанная, теперь была строгая, к тому же бледная, а не багровая с похмела, как обычно.
Почему‑то нечего было сказать над покойным. Все его знали вдоль и поперёк — алкаш, балбес, шут гороховый… И вдруг такой серьёзный поворот. И вообще: парни из Афгана видали смерть — но не такую. Смерть была там, где горы, жара и глинобитные кишлаки, а не высотки, троллейбусы и сугробы. Здесь — родина, здесь жёны и дети, здесь не должно быть гибели.
Серёга стоял возле Гудыни очень задумчивый.
— А граната у него была не учебная, — прошептал он Герману. — Гудыне её продал Мопед, и продал по цене настоящей боевой гранаты, хотя это муляж с песком. Но Гудыня‑то не знал, что бомба — фуфло.