Вообще‑то Герман надеялся увезти Яр‑Саныча в Индию. Не всё ли ему равно, в какой стране копать грядки. Он же не смотрит на мир вокруг себя и никакой разницы не заметит. Пересадить его с места на место, как дерево, — из русской деревни Ненастье в индийскую деревню Падхбатти. Правда, про Падхбатти не знала и Танюша. Он расскажет ей потом, когда будет можно.
В общем, Яр‑Саныч не ведал, что его лишили логова. Он мирно копал свой огород весь сезон 2008 года — так договорились, пока покупатель не рассчитался полностью, и потом дача в Ненастье стала чужой собственностью. Сторож кооператива Фаныч за своё молчание получил ящик водки. Но Фаныч и не приятельствовал с Куделиным, чтобы разболтать.
Правду Яр‑Саныч узнал днём в понедельник 17 ноября, когда капитан Дибич пришёл к нему на квартиру с расспросами о Германе Неволине.
Яр‑Саныч не смотрел новости и не имел друзей, с которыми мог бы сплетничать, а потому и не слышал, что Герман — грабитель. Впрочем, это его всё равно бы не заинтересовало. Ну, спёр он что‑то — дак он же всегда воровал у Яр‑Саныча: в позапрошлом году украл грабли, в прошлом году взял со стола двадцать рублей и выкрутил лампочку. Люди для Яр‑Саныча делились на воров и бездельников. Герман — вор, Танька — бездельница.
Однако Яр‑Саныча поразило известие, что Ненастье продано: деньги за дом и участок, оказывается, выплачены, а у него, у Яр‑Саныча, больше нет убежища!.. Яр‑Саныча так встряхнуло и окатило жаром, что он даже не завопил, а словно бы застыл внутри себя в полуобморочном и перевёрнутом положении. Он не понимал, как ему относиться к этому факту. Принять — невозможно. Просто никак невозможно. Яр‑Саныч ощущал себя жуком, которого опрокинули на спину, а он механически шевелит лапками.
Дибич ушёл, а Яр‑Саныч этого уже не заметил: он привычно занялся хозяйством, но с тупым упрямством опрокинутого жука пытался понять, что же означали слова милиционера — кроме того, что они означали реально? Нет, не может быть, что у него нет Ненастья. Наверное, милиционер говорил всё это к тому, что налоги повысят. Газ хотели провести — деньги вымогают. Или Танька не заплатила взнос за вывоз мусора, вот ему и угрожают…
В половине восьмого вечера Яр‑Саныч оделся и потащился на рынок забирать свои деньги в овощной палатке. Не заберёшь сразу — не отдадут совсем, мошенники. На обратном пути Куделина и подкараулил Герман.
Сначала он просто двигался за Яр‑Санычем, со стороны рассматривая старика, — глупого, злого и противного человека. Яр‑Саныч был в рваной телогрейке и цигейковой ушанке, точно зэк. Никто его не сопровождал; если оперативники хотели взять Германа у тестя, то, наверное, сидели в засаде на квартире, а не таскались за хрычом по тёмным и заснеженным улицам. Возле угла дома Яр‑Саныча Герман догнал старика и остановил, взяв за плечо.
Яр‑Саныч увидел Германа, попятился к сугробу и затрясся, хлопая ртом.
— Ми… милиция! — скрипуче и негромко крикнул он.
— Саныч, перестань, — поморщился Герман. — Слушай меня внимательно.
— Украл!.. — крикнул Яр‑Саныч. — Он украл!..
Герман, озлобляясь, пихнул тестя в грудь и схватил за телогрейку.
— Сейчас как дам по морде, старый дурень! — негромко рявкнул он. — Ну‑ка слушай меня! Кивни мне, если соображаешь!
Яр‑Саныч испуганно кивнул, но всё равно не соображал.
— Твоя дача пойдёт под снос, — внятно и внушительно заговорил Герман. — Я её продал, пока дают деньги. Вот эти деньги, смотри!
Герман повертел у лица Яр‑Саныча пачкой тысячных купюр, потом показал полиэтиленовый пакет, в котором лежали ещё шесть пачек.
— Здесь семьсот тысяч. Столько стоит твоя дача. Я отдал тебе все деньги, Саныч. Ты понял? Все деньги до копейки. Принимай!
Герман расстегнул пуговицу на телогрейке старика и принялся пихать пакет старику за пазуху. Затем застегнул телагу и положил ладонь Яр‑Саныча поверх выпирающего на его животе свёртка.
— Держи вот так рукой, чтобы не выпало. Теперь иди домой. Я прослежу тебя до подъезда. А ты иди домой. Деньги у тебя, — Герман повторял, будто заколдовывал старика. — Танюша тебе ничего не должна. Повтори это.
— Домой, — проскрипел перекошенный Яр‑Саныч. — Танька не должна.
— Ты не будешь на неё орать, понял? Ты не будешь её ничем попрекать! Ты будешь её слушаться, усвоил? — внушал Герман. — Если она мне на тебя нажалуется, я найду и убью тебя, понял? Я тебе морду разобью! Всё, иди.