– Да, мама у меня боевая, – говорит Серый, гордо выпрямив плечи. – И я тоже кое-что могу.
Ему нечего стыдиться. В том безумии, в которое превратился мир сразу после пришествия хмари, невозможно было выжить и не запачкать руки. Тем более когда они остались вдвоем. Это Верочке повезло – ее все время защищали Михась и Прапор. У Серого и мамы такой роскоши не было слишком долго.
Верочка, видимо, доходит до этой мысли и смущается.
– Ну… это хорошо. Прапору она этим и нравится, – говорит она и, схватив первое попавшееся ведро, исчезает в коровнике – только дверь хлопает о косяк.
Серый пару секунд таращится ей вслед, гадая о причине такого поспешного бегства. В итоге ни к чему не придя, он вздыхает и идет кормить кур, а потом, надышавшись утренней прохладой, возвращается домой.
Там уже одуряюще пахнет свежим кофе, и совсем неважно, что у сонного Василька получилось совсем невкусно – Серый забивает горечь молоком и сидит в углу, пока народ просыпается и подтягивается на вкусный запах. Прапор достает яйца и встает за плиту, Михась подает приборы.
Вид у всех такой, словно вчера была грандиозная попойка и сейчас они расплачиваются жестоким похмельем.
Заходит Верочка, моет руки.
Мама ставит на стол блюдо со вчерашним салатом. Прапор озвучивает задачи на день. Все завтракают остатками вчерашнего пиршества. Олеся встает у плиты и с энтузиазмом принимается за тесто – она решает отблагодарить хозяев яблочным штруделем.
Серый не уверен, что штрудель – это приемлемая цена за возвращение к жизни, но не вмешивается и вместе с Михасем и Васильком идет на огород – поливать посадки.
– Вот, гляди, какое богатство! – гордо объявляет Михась Васильку. – Вот здесь у нас горох и фасоль, здесь репа…
Серый чувствует, как его глаза в буквальном смысле лезут на лоб, несмотря на всю усталость от постоянного удивления. Все их вчерашние семена не просто проклюнулись – они вымахали в полноценные растения и издевательски кивают на ветру цветами и завязями. Михась же ведет себя так, словно выросшие за одну ночь растения – это в порядке вещей. Его больше интересует другое.
– …а где Прапор? – спохватывается он.
– В мастерской, кажется, – отвечает Василек.
– Он просто бросил на нас огород и пошел в мастерскую? – недоверчиво уточняет Михась.
Вместо ответа из глубины дома, там, где стоит пристройка, доносится едва уловимый звук какого-то столярного прибора. Василек пожимает плечами. Михась хмурится, что-то бурчит сквозь зубы, но не идет скандалить и закапывается в посадки.
А Серый не может прийти в себя. Огород, мистическим образом выросший за одну ночь, – это слишком. Если Олесю еще можно как-то объяснить – в конце концов, она действительно могла быть жива, – то как объяснить растения? Целый огород!
Грядки красиво очерчены, каждый кустик держит у колышка веселенькая желтая тесьма, и это просто добивает. Ведь не близнецы же облагораживали, ловя и подвязывая всю прущую культуру?! Хочется схватить кого-нибудь за рукав и панически спросить: «Сколько я спал?» Но Серый теряет всякую способность говорить и молча таскает ведра с водой туда, куда не дотягивается шланг. Руки украдкой щупают листья, проверить, не галлюцинации ли перед ним. Листья теплые, чуть шершавые, пахнущие терпким соком на изломе. Настоящие.
– Спокойствие, только спокойствие, – говорит себе Серый. – Все спокойны, и ты будь спокоен…
– Словно безмятежный лотос у подножия храма истины, – насмешливо подхватывает знакомый голос Тимура.
Он раздается откуда-то сверху, словно друг забрался на яблоню и притаился в ветвях.
«Но здесь нет яблонь. Здесь деревьев нет вообще», – флегматично замечает внутренний голос.
Серый останавливается, поднимает взгляд и, увидев на фоне голубеющего неба полупрозрачную, словно бы отлитую из стекла фигуру Тимура, констатирует:
– Я все-таки свихнулся.
– Ого! Ты меня видишь и слышишь! – восхищается Тимур. – Прикольно!
Серый молча ставит ведро в тенек у бани и идет в дом. Тимур летит за ним, бодрый почти до неприличия.
– Слушай, а ты не говорил, что этот щит бьется током. Я чуть наизнанку не вывернулся, когда дотронулся! Слушай, я боюсь соваться к этому столбу из источника. Вдруг меня поджарит? Только вместе с тобой! Ты чего молчишь? Эй, Серый! Ты что, меня не видишь?
Серый быстро забегает в туалет и блокирует ручку. Кнопка маленькая, и дрожащие пальцы соскальзывают с нее, отказываясь повиноваться. Наконец, закрыв упрямую дверь, Серый опускается на крышку унитаза и смотрит на призрачного Тимура. Тимур трещит и машет руками. Из этого «потока бессознательного», которое льется из полупрозрачного рта, Серый понимает, что это такой же внетелесный опыт, какой был у него.