— Извини, Зипек, — ты не знаешь, какой ужасной была моя жизнь. — Он выпрямился перед ней, красивый и благородный.
— Я все прощаю. Собственно говоря, я недостоин того, чтобы что-то кому-то прощать, тем более тебе.
— Позволь пану Михальскому поехать с нами. Он и так сегодня собирался ехать. Он будет заботиться о нас. Я ведь такая беспомощная, ты знаешь... — Это отчасти лишало Зипека престижа главы семейства.
— Я сам позабочусь о вас. — (Госпожа Капен улыбнулась сквозь слезы: «Не было счастья, так несчастье помогло».) — Но я не имею ничего против пана М. и никого другого, кто требуется тебе, мама, для счастья. Сегодня я слишком многое понял...
— А та история? — вклинилась мать.
— Кончено, — буркнул он. Но противное эхо из глубины его существа донесло до него совсем другой ответ. Бабища напомнила о себе, словно отрыжка после съеденного лука. Они долго стояли с матерью обнявшись.
После обеда они уже мчались так называемым венгерским экспрессом в так называемую региональную столицу К., минуя окрестные (именно окрестные) холмы. С ними ехал (по странному стечению обстоятельств — доказывающих, что Лилиана не была дурочкой) Стурфан Абноль, который как раз получил должность «литературного начальника» (так он выражался) в весьма (что значит это слово?) странном «театрике» Квинтофрона Вечоровича. Звездой этого «zawiedienja» была не известная никому до сих пор Перси Звержонтковская, наполовину полька, наполовину русская, праправнучка известного Звержонтковского, участника битвы под Сомосьеррой. У нее была еще одна роль, тайная, но о ней, разумеется, позднее.
ИнформацияСтурфан с небывалой энергией принялся ухаживать за Лилианой, выглядевшей абсолютно невинной, как бутон цветка. Несмотря на катастрофичность общей ситуации, все были в превосходном настроении. Даже Генезип, не предугадывая будущих поражений, пенился, как бокал молодого вина из лозы, выросшей на вулканической лаве. Армейский приказ в кармане — иногда это прекрасная вещь. Возможно, эти послеобеденные часы в вагоне второго класса экспресса, мчавшегося извилистой трассой по предгорьям Бескид, были одними из лучших в его жизни. Он даже подружился с Михальским, который со вчерашнего дня начал относиться к нему с какой-то робостью.
Часть вторая Безумие
Школка
Ужасные времена настали для Генезипа Капена. Он утешался только тем, что точно такие же времена настали почти для всех. Да, лишь немногие в этих, казалось — последних, судорогах еще ухитрялись поймать ускользающую жизнь за хвостишко, а на него так просто ополчилось все — и снаружи, и изнутри. Этот болван не понимал, что пребывает в самой что ни на есть «золотой» сердцевине счастья (золотилась заря осеннего неба, золотился от солнца пожелтевший листок осины, блестел жук, совершенный по своей форме) (ибо, как иногда пел, умываясь, marchese Скампи:
если нету ни зуда, ни, тем более, боли — нет причин, чтобы дуться на тяжкую долю),в центре семечка зрелой ягоды, разрываемой совершенством красок на фоне кристаллической голубизны пространства: другие, может, ее только слегка облизали, а уж он-то жрал ее изнутри, как жирный червь, точнее, гусеница, из которой вот-вот должен выпорхнуть переливающийся всеми цветами радуги мотылек. Но выпорхнет ли? Вот в чем вопрос. «Я, выбирая судьбу мою, выбрал безумие», — мог повторить он вместе с Мицинским. Все было сопряжено в единый, слаженный в своей целенаправленности механизм, толкавший его к безумию систематически, неотвратимо. Если уж эдакий «psychopathisch angehauchtes Individuum»[83] «tombera dans un pareil engrenage»[84], то «wsio propało». Но поди-ка объясни такому дурню. Юность — кому под силу выразить обаяние этой сущности — лишь в воспоминании столь прекрасной, какой она могла бы быть в наличном бытии, кабы не глупость, связанная с ней почти гуссерлевским «Wesenszusammenhang»[85]’ом.
ИнформацияСтрана превратилась в один гигантский зал ожидания; напряжение потенциалов ожидания было чудовищно — никогда прежде в истории такого не наблюдалось. Может, только евреи так ждали Мессию, как у нас все — неизвестно чего. Помимо механизированной до идиотизма работы каждого гражданина внутри крохотной сферы его функций главным занятием было так называемое «ожидание как таковое» — «die Erwartung an und für sich»[86]. Даже Синдикат Национального Спасения (= раз и навсегда — СНС) (Союз Немеряного Страха — как выражались тени былых коммунистов) функционировал автоматически, непонятно как, боясь ответственности и списывая все на грядущие, незнаемые деяния Коцмолуховича. А тот, таинственный как никогда (никто не знал, на чьей он стороне, и никто не смел докапываться), вбухивал всю свою бешеную энергию в организацию армии, готовя ее к никем не предсказуемым подвигам. Кого он пожелает, точнее, к о г о и з в о л и т сковырнуть, не знал никто, даже он сам — для себя он был так же загадочен, как для других, — а может, и еще больше — в этом была его сила. В те времена всезнания и буйной интроспекции не знать, чего хочешь, было труднее, чем знать.