Свободной рукой он потер подбородок, не пытаясь скрыть своего восторга.
— Полагаю, я мог бы сказать им, что в дом проник злоумышленник, но во время нападения на нем была лыжная маска, так что ты не смог его разглядеть, — хватка на моем подбородке усилилась. — Я мог бы защитить тебя, но у каждого поступка есть последствия, сынок.
Я кивнул: — Знаю.
Уголок его губ скривился: — Поскольку известие о смерти матери так сильно расстроило тебя, ты проведешь некоторое время в психушке, — заявил, как будто с самого начала знал, что именно так и поступит. — Но не волнуйся. Я буду навещать тебя каждые выходные и следить, чтобы ты был хорошим мальчиком, — его холодные темные глаза впились в меня. — Потому что как только ты переступишь черту дозволенного… врачи придут к выводу, что ты убил свою мать, и ты останешься в этих четырех стенах до конца своих дней. Ты понимаешь?
Я снова кивнул: — Да, сэр.
— Очень хорошо, — он потянулся во внутренний карман пиджака и достал нож. — Если хочешь, чтобы я пришел тебе на помощь, и чтобы мы стали командой, тебе придется доказать свою преданность мне.
Излишне говорить, что я был озадачен, поскольку уже согласился на его условия.
— Как?
Он вложил нож в мою руку, и мне потребовалось все мужество, чтобы не пырнуть его им.
Но он был сильнее и знал, как отразить нападение.
И даже если бы мне удалось убить его, я был достаточно умен, чтобы понять, что, когда его друзья из ФБР войдут в дом и увидят двух мертвых родителей, они сделают свои собственные выводы.
К тому же, мне некуда было идти.
Негде спрятаться.
Как он и хотел.
От его следующих слов по позвоночнику пробежал холодок.
— Вырежи ее сердце.
Как бы сильно ни хотел, я не мог отказаться. Это был мой единственный выход, и я должен был им воспользоваться.
Схватил нож и повернулся к трупу матери, заставляя себя отстраниться и оцепенеть. Я убеждал себя, что я врач, проводящий вскрытие, когда нож разрезал ее плоть, сухожилия и мышцы.
Что это была не моя мать… а незнакомка, которую я никогда не встречал прежде.
Что я делал это не потому, что был злобным монстром как мой отец…
Я делал это, чтобы выжить.
Он заставил меня вырезать ее сердце в знак доброй воли, чтобы доказать, что я перешел на темную сторону, чтобы меня не постигла та же участь.
Когда поднял орган, впервые за все время на его лице отразилась гордость. А потом его черты потемнели: — Теперь засунь это ей в рот.
Меня затошнило, пока я держал ее за подбородок и делал то, что он просил.
Я был уверен, что больше не выдержу, но он еще не закончил.
— Отрежь ей палец.
На меня накатила волна головокружения, и нож несколько раз соскользнул, прежде чем я, наконец, отрезал ее указательный палец и вложил в его руку в перчатке.
— Очень хорошо, — улыбка исказила губы отца, когда он забрал нож и засунул его вместе с пальцем в пакет на молнии. — Я еще сделаю из тебя мужчину, мальчик, — он указал на ее тело. — Теперь положи голову ей на живот и рыдай. Я хочу, чтобы полиция обнаружила тебя именно в таком виде.
Я сделал все, как он велел, безмолвно молясь, чтобы мама простила меня за мои грехи.
Чтобы она поняла.
Я отшатнулся, когда он полез в карман моих джинсов и вытащил желтую ленточку.
— Это мамина, — солгал, чертовски надеясь, что он мне поверит.
Потому что, если бы он узнал правду, это стало бы еще одной вещью, которую он мог бы использовать против меня.
Еще одним наказанием, которое он заставил бы меня вынести.
Еще одной вещью, которую он мог бы у меня отнять.
Мой отец не сказал ни слова, пока прятал ленту в нагрудный карман своего костюма.
Я ненавидел его. Так сильно, что чувствовал, как ненависть проникала до мозга костей.
Единственное, что приносило хоть какое-то утешение, — осознание того, что, в конце концов, я отомщу.
И однажды… убью его.
— В любом случае, — заявляет Нокс с хрипотцой в голосе, — после смерти Шэдоу я понял, что что-то не так. И подумал, что, возможно, это было предупреждением от… кого-то, — он проводит рукой по голове и вздыхает. — Но когда я нашел пальцы, закопанные на заднем дворе… то понял, что это был мой отец, и он готовился подставить меня.
О, Боже.
Хочу протянуть руку, прижать его к груди и утешить — потому что то, через что он прошел, намного хуже, чем я могла представить, — но Нокс качает головой.
Откидываюсь на сиденье, уважая его просьбу не прикасаться к нему сейчас.