— В отдел ушли от варнаков и мошенников. Ясно?
Кузнец молчит и долго не может сообразить, в чем дело. Он крутится около подвыпивших мужиков как на иголках и все косится при этом на подоконник кузницы, где стоит давно опорожненная им поллитровка.
Проня Скориков, схватив кузнеца за руку, строго спрашивает его:
— А ты за кого, регент?
— В самом деле, откройся нам, как на духу, какую сторону держишь?
— За какую нацию голосуешь, за нас али за прасолов? — строго его спрашивает дедушка Конотоп.
— Я голосую? — переспрашивает кузнец.
— Именно ты, регент. За какое сословие? — говорит дедушка Конотоп и продолжает: — Вон там, к примеру, тоже робит колхозная артель. Один к одному — бедная нация. А посмотри, как работают — любо да дорого. Крепко варнаки работают. Дружно живут. Вот против такого колхоза я возраженьев не имею. Не отрицаю такого колхоза.
— Ну, там не колхоз, там одна печаль и воздыхание, как поется в одном псалме — глас пятый… — говорит кузнец, охотно принимая из рук дедушки Конотопа щербатую чашку с водкой.
Кузнец быстро пьянеет от мутно-желтой самогонки. Выпив с мужиками по маленькой, он идет впереди их по улице так, словно под ногами у него узкая тропка над насыпью: идет балансируя, опасаясь, как бы не свалиться. За кузнецом по-прежнему гуськом тянутся мужики.
Вполголоса кузнец напевает:
Вечером того же дня подлетел к кузнице на пикулинском жеребце Иннокентий Окатов. Он привез на сварку две порванные косы от сенокосилки, сломанный косогон и передаточную шестеренку. Спешившись и привязав к коновязи жеребца, Иннокентий бросился к кузнице и замер около двери. Дверь кузницы была на замке. На двери — развернутый газетный лист. По газетному листу громоздились друг на дружку полу печатные русские и церковно-славянские буквы, разрисованные углем. Зло покусывая губы и щурясь, Иннокентий вполголоса прочел:
«Стой! Не куем!
Кузница совсем закрыта и не принимает и не починяет всяким, которые хочут что-то доказать из себя, кулачье чертово! Они жмут и думают, что у бедноты нет никаких выходов. Теперь посмотрим — кто кого! А в кузницу лучше не суйтесь! Не выйдет!!»
Осатаневший от ярости Иннокентий, сорвав с двери газету, сунул ее зачем-то в карман галифе. Оглядевшись вокруг злобным, затравленным взглядом обложенного волка, он не увидел вокруг ни одной живой души.
— Стрелять их надо. Втихомолку. Из обрезов. В темные ночи. В затылок. Из-за угла! — убежденно сказал он, садясь на коня.
24
Мужики сидят на завалинке около избушки дедушки Конотопа. Перед ними стоит Иннокентий. Упираясь ногой в бревно, Иннокентий беспрестанно курит. Он злобно отплевывается и глухо, точно сквозь зубы, говорит:
— Предлагаю вернуться в двадцать четыре часа! А кто не подчинится моему словесному приказу, будет исключен к чертовой матери из артели. А вы понимаете, граждане, что значит — исключен? Это значит совершенно лишен всяких благ — и покоса и пашни, — как за измену колхозному строительству, и будет отвержен как совершенно классово чуждый индивидуум в данной. местности! Так предлагал сам Карл Маркс поступать с дезертирами колхозного фронта.
Мужики молчат, переглядываются, беспокойно ерзают на бревнах.
— Итак, моя речь короткая, граждане. Я кончаю на этом. Ваше дело подумать и решить, за социализм вы или против такового? — цедит сквозь зубы Иннокентий и, по-армейски козырнув мужикам, уходит прочь строевым маршевым шагом.
Мужики, оставшись одни, молчат, переглядываются вздыхают. Затем Капитон Норкин снова принимается за прерванное чтение устава сельскохозяйственной артели. Читает он скверно, по-церковному, нараспев. И очень часто, не закончив одной фразы, вдруг умолкает и, передохнув, спрашивает:
— Ну как?
— Ничего…
— Поняли али тупо?
— Ничего, Капитон, крой дальше. Оно, может, дальше понятнее будет, — откликаются мужики.
Капитон Норкин снова начинает читать, как дьяк, нараспев, с выносом. Мужики слушают и не слушают. Никто из них не вникает в смысл прочитанного. Над каждым из них тяготеют злые, назойливые думы. Протрезвевший дедушка Конотоп мысленно раскаивается: зря он, должно быть, погорячился и выскочил из артели. Ведь чего доброго и впрямь останешься без куска хлеба, без клочка сена, а тут еще, гляди, и под суд попадешь. Недаром же грозил им судом Иннокентий!
И словно угадывая тайные мысли Конотопа, Иван Осипов говорит:
— А что вы думаете, мужики, и засудят… Им недолго. У них все законы супротив нас в руках.
— Это за что же, за какую такую дыру? — озлобленно спрашивает ершистый мужичонка в драной соломенной шляпе набекрень.
— За ту самую… Али не слышал, о чем председатель здесь говорил. Одно слово — измена!
— Слово-то дурное, мужики, — задумчиво говорит Капитон Норкин. — Нехорошее слово, граждане. Как бы и в самом деле в острог не упрятали вас за такую провинну. Вот я, к примеру, за себя в покое. Моя совесть чиста. Я не увязался за вами сдуру!
Проня Скориков по-прежнему держится непримиримо-воинственно. Перемешивая бранные слова с молитвенной клятвой, Проня уверяет мужиков, что никто их судить за выход из артели не будет. В пример ставит себя. Вот вышел же он из колхоза и живет себе, как сыр в масле катается! Но тут же вспомнив о бесследно сгинувшей своей полосе, Проня, поджав губы, умолкает.
Протрезвевший кузнец Лавра Тырин бойко работает в кузнице. Двери в кузнице — настежь. Ловко, вприпляс перестукиваются молотки над звонкой наковальней. Трахомный Анисим и Корней Селезнев помогают кузнецу: один раздувает мехи, другой работает за молотобойца.
Кузнец оковывает вальки для машинных грабель артели «Сотрудник революции». Привычно и ловко работая молотом, он бубнит, не поднимая припухлых глаз:
— Разве я, допустим, пес али какая бессмысленная тварь, чтобы этого дела не понимать? Я все понимаю. Мне все едино, на кого работать. Я мужик обоюдный!..
Сегодня чуть свет Корней Селезнев и милиционер Левкин подняли кузнеца с постели и, пригрозив ему протоколом, приказали открыть кузницу. И кузнец, боявшийся больше всего на свете милиции, покорно явился сюда и работает с азартом, без передышки.
Иннокентий Окатов, стоя в дверях кузницы, как на часах, курит. Исподлобья глядит на кузнеца зоркими, ястребиными глазами.
25
То, что годами копилось, бродило и зрело где-то в глубинах народной души и порой находило свое выражение то в тревожных иль грустных, берущих за душу песнях, то — в драках, затеянных односельчанами от глухой тоски, от горькой на жизнь, на судьбу обиды, — все это вдруг обрело теперь, в эти тревожные дни весны некое новое выражение.
Подобно вешним «палам» — мятежному морю очистительного огня, грозно бушующего в открытом просторе и пожирающего мертвый бурьян прошлогодней травы, — подобно очистительному пожару забушевало в эти весенние дни пламя народного гнева против воочию увиденных врагов.
Так, или примерно так, осмыслила Фешка события последних дней в бурной хуторской жизни, и так поняла она тот внутренний распад артели «Сотрудник революции», который происходил в последнее время. Фешка понимала, что настала пора для жестокой, непримиримой, решительной схватки с теми враждебными силами, которые мешали влюбленному в землю и работу, трудолюбивому и честному народу дышать полной грудью.
Взбунтовавшиеся косари, отбившиеся было от артели «Сотрудник революции», вновь всем скопом явились наутро в кузницу. Кузнец, злобно отбросил в сторону молот. Искоса поглядев на столпившихся в дверях мужиков, он спросил:
— Что вы ко мне, в самом деле, пристали? Да я за кого хошь проголосую. Мне все едино!
— Он — середка на половине, — безнадежно махнув на кузнеца рукой, говорит со вздохом Иван Осипов.