Тяжело сглатываю, когда он медленно ко мне подходит. Замираю, но взгляд скользит по его рукам, с напульсниками на запястьях. Матвей в одной белой майке и джинсах, на ногах все те же берцы. Сразу же леденеет кровь.
- Я искала… сахар, - почти пищу, когда Матвей становится вплотную ко мне, прижимая к столешнице.
Он смотрит немигающим взглядом мне в глаза, а я совершенно не могу пошевелиться, когда его рука касается моей и сжимает плечо…
Неужели, это конец… Я разозлила психа… Дура, дура, дура…
Ощущаю, как его хватка усиливается на моем плече до жуткой боли.
- Матвей! – всхлипываю. Мне больно и жутко страшно.
И он промаргивается, так часто. Отступает, отрицательно качая головой, берется руками за голову. А я ставлю банку на стол и медленно проскальзываю мимо него к выходу. Матвей так и стоит. Он застыл посреди кухни, пропустив свои ладони сквозь волосы, словно сдерживает весь ураган, что творится в его нездоровой голове. Мне надо бежать, запереться в выделенной мне комнате. Переждать бурю.
Но жуткая тоска наполняет сердце, когда я уже стою на пороге кухни. Я не могу и, что страшнее, не хочу его бросать сейчас.
Жалкая и глупая я. Я подхожу к нему, касаясь его плеча, чувствуя каменные мышцы. Он словно сплошной комок нервов. Да он может меня сейчас убить и не понимать этого. Я совершенно не обладаю инстинктом самосохранения…
Обхожу его, заглядывая в лицо. Тянусь к его рукам, которые держат его за волосы. Матвей замер, он застыл, опять не моргает, а выражение лица безмятежно. Зрачки расширены, и кажется по-разному. Но его взгляд… Он кричит о помощи. Кричит о том, что испытывает боль, но не может звать на помощь.
- Матвей, - тяну его руки вниз, чтобы перестал сжимать свои волосы.
Удивительно, но он поддается. Но молчит, будто даже не дышит.
– Это я, Матвей. Катя… - касаюсь его груди, под которой чувствую метал кулона.
Крестик? У Матвея на шее висит крестик. А еще я чувствую его бешеный стук сердца. Тахикардия. Ему плохо.
- Матвей, ты меня слышишь? – говорю этой каменной статуе, заглядываю ему в глаза, пытаясь разглядеть в нем осознанность. Дотрагиваюсь осторожно до его лица ладонью. – Я рядом! Все хорошо! Я с тобой, Матвей! – не знаю, почему говорю это, но понимаю, что звучит от сердца.
Позже буду анализировать. Позже буду ругать себя за безрассудство и неосторожность. Потому что подхожу ближе к Матвею и обнимаю, положив голову ему на грудь.
- Вернись ко мне, жестокий ты безумец! – крепче прижимаюсь к каменной груди, испытывая необъяснимую тоску и печаль.
Время теряет счет, я застряла в этом мгновении… И не сразу поняла, что ощущаю объятья, которые осторожно прижимают меня в ответ...
***
Глава 7.
Поднимаю взгляд на Матвея. Его глаза полуприкрыты, а зрачки сильно расширены. Приглядываюсь, чтобы различить в них легкую дымку... Лицо Матвея безмятежно…Ощущаю его руки, что обнимают меня, словно Матвей удерживает себя в реальности, а я как ориентир. Он сейчас не здесь. Он словно застрял в своем сознании, смирился со своей болью… Долго ли продлится это состояние?
В голове сразу анализируются факты, словно я решаю алгебраическое уравнение: неужели это эффект от лекарств, что принял Матвей? Это транквилизаторы? Или что-то иное? Но Матвей точно чувствует их подавляющее действие...
- Катя… - произносит мое имя так тихо, почти одними губами, и будто зовет меня, потому что я "далеко"... Он помнит меня даже в таком состоянии…
Матвей стал сильно расслаблен, немного накреняется вбок. Но я успеваю потянуть его на себя и не даю упасть, что непросто. Матвей не имеет мощной фигуры, скорее подсушен и жилист… Но все равно, я не смогу удержать его, если он начнет падать.
- Матвей, ты можешь идти? – говорю тихо, потому что словно онемела и словно он вовсе меня не напугал минуту назад, когда прижал к тумбе и схватил за плечо.
Я приняла ситуацию? Это какое-то новое термодинамическое состояние. Теперь я должна перестроится под новые условия и считать их нормальными…
Конечно, я сильно волнуюсь, потому что не знаю, как Матвей поведет себя. Вроде интуиция подсказывает, что он не причинит мне зла… по крайней мере сейчас, но сразу же одолевают сомнения. Перекидываю его руку себе на плечо, и осторожно тяну Матвея к нему в комнату, видя, как он изредка жмурится. Идти тяжело. И мне, и ему.
Что мне сейчас мешает бросить этого безумного и сбежать из его дома… Неужели мне страшно? Приблизительный путь к свободе я знаю… Но эти волки, о которых говорил, Матвей… Удар кнута в заброшенных душевых… Неужели все это было на самом деле?