Эти связанные с понятием монстра двусмысленности, громко заявившие о себе в конце ХVIII – начале XIX века, мы находим вполне жизнеспособными, хотя и смягченными, приглушенными, но всё же действительно активными, во всей проблематике аномалии и во всех судебных и медицинских техниках, которые практикуются в отношении аномалии, в XIX веке. Говоря кратко, ненормальный (причем до конца XIX, а возможно, и до ХХ века – вспомните экспертизы, которые я зачитывал вам в начале) является по сути своей тривиальным, банализированным монстром. Ненормальный долгое время будет оставаться своего рода серым монстром. И это первая фигура, которую мне хотелось бы кратко исследовать.
Вторая фигура, к которой я вернусь позже и которая тоже присутствует в генеалогии аномалии и ненормального индивида, – это фигура, которую можно было бы назвать фигурой «индивида, подлежащего исправлению». Это еще один персонаж, отчетливо вырисовывающийся в XVIII веке, несколько позднее монстра, и, как вы увидите, имеющий весьма глубокую родословную. По сути дела, индивид, подлежащий исправлению, – это индивид, особенно характерный для XVII и XVIII веков, для классической эпохи. Его референтное поле явно уже, чем у монстра. Референтное поле монстра – это природа и общество, законы мира в их совокупности; монстр – космологическое (или антикосмологическое) существо. Референтное поле индивида, подлежащего исправлению, имеет гораздо более узкие границы: это семья в регламенте ее внутренней власти или в ее экономическом распорядке или, самое большее, семья во взаимоотношении с институтами, которые соседствуют с нею или подпирают ее. Индивид, подлежащий исправлению, возникает в той игре, в том конфликте, в той опорной системе, которая существует между семьей и школой, мастерской, улицей, кварталом, церковным приходом, полицией и т. д. Это обрамление и формирует то поле, в котором появляется индивид, подлежащий исправлению.
Однако этот индивид имеет и другое отличие от монстра: частота его распространения значительно выше. Монстр – по определению исключение; индивид, подлежащий исправлению, – явление обычное. До такой степени обычное, что ему свойственно – и это его первый парадокс – быть, если можно так выразиться, регулярным в своей нерегулярности. Из чего тоже проистекает целый ряд двусмысленностей, с которыми мы встречаемся в проблематике ненормального человека не только в XVIII веке, но и гораздо позднее. Прежде всего важно следующее: поскольку индивид, подлежащий исправлению, очень распространен, поскольку он совсем рядом с правилом, его всегда очень трудно идентифицировать. С одной стороны, это своего рода семейная, повседневная данность, в результате которой такого индивида легко распознать сразу, и чтобы распознать его, не требуется улик – настолько он обычен. Поскольку же улик нет, никак невозможно на деле продемонстрировать, что индивид неисправим. Он ровно на границе неквалифицируемости. На него нет нужды собирать улики и его невозможно изобличить. Такова первая двусмысленность.
Вторая двусмысленность индивида, подлежащего исправлению, заключается в том, что он оказывается подлежащим исправлению постольку, поскольку все техники, все процедуры, все обиходные и внутрисемейные меры выучки, с помощью которых его пытались исправить, не возымели действия. Выходит, что индивид, подлежащий исправлению, определяется тем, что он неисправим. И тем не менее, парадоксальным образом, этот неисправимый навлекает на себя как раз потому, что он неисправим, ряд особого рода вмешательств – ряд вмешательств, не сводящихся к техникам выучки и коррекции обиходного и внутрисемейного уровня, то есть некую новую технологию перевоспитания, дополнительной коррекции. В итоге вокруг этого индивида, подлежащего исправлению, сплетается своеобразная сеть взаимодействия неисправимости и исправимости. Намечается ось исправимой неисправимости, на которой-то и возникнет позднее, в XIX веке, индивид ненормальный. Эта ось станет стержнем всех специальных институтов для ненормальных, которые сложатся в XIX веке. Будучи серым или тривиальным монстром, ненормальный XIX века в то же время является неисправимым, тем неисправимым, который помещается в центре коррекционной машинерии и в лице которого мы имеем дело со вторым предком ненормального XIX века.
Третий же его предок – это «мастурбатор». Мастурбатор, ребенок-мастурбатор, представляет собой совершенно новую фигуру XIX века (хотя она заявила о себе в конце XVIII века), поле возникновения которой – семья. Даже, можно сказать, нечто более узкое, чем собственно семья: референтным полем ребенка-мастурбатора является уже не природа и общество, как это было у монстра, и не семья с ее окружением, как это было у индивида, подлежащего исправлению. На сей раз это гораздо более тесная территория. Это комната, кровать, тело; это родители, постоянные свидетели, братья и сестры; наконец, это врач – целая микроклетка вокруг индивида и его тела.