Загибаю сильнее. Ещё миллиметр, и её сустав выскочит. Она уже не шипит — стонет. Но всё равно молчит. Раз такое дело — первый палец пошёл.
Хрусь.
— Амх… — стиснула та зубы.
Берусь за второй палец. Потом оглядываю её. Вряд ли она заговорит, сломай я ей и второй палец, а потому меняю подход, коий куда проще воздействует на женщин. Нагло хватаю её между ног. Та замирает как оловянная кукла. Глаза навыкат.
— ЧТО. ВЫ. ДЕЛАЕТЕ.
— Что делаю? — говорю с ухмылкой и трогаю её пальцами. — Не хочешь говорить, так заставлю другим способом.
Она сглатывает. Смотрит, не моргая:
— Вы… вы не посмеете.
— О, ещё как посмею. Решила навредить моей бабуле, я с тобой тако-о-ое сделаю… — засовываю руку ей под пальто. Естественно, не собираюсь ничего такого делать. Но она-то не знает. Щелчком пальца отрываю пуговицу её брюк и говорю: — У тебя ещё есть шанс во всём признаться, и я остановлюсь. Если ответ меня удовлетворит. Если нет, удовлетворит твоё тело. Решайся. Три секунды. Две. Одна.
Та смотрит на меня и молчит.
— Ты сама сделала выбор. — хватаю её за пояс и притягиваю к себе.
И тут позади открывается дверь и раздается голос:
— Сашенька! Внучок, отпусти её немедленно!
ААААЧТОЗА⁈
В проеме лавки материализуется бабуля. Бросаю на неё взгляд. Это точно она? Моя бабуська? Спина прямая как у гвардейца на параде. Подбородок поднят. А взгляд… как у генералов перед атакой. Стальной, непреклонный, привыкший, что ему подчиняются. И голос. В коем нет ни тени старческой дрожи. Это явно тон человека-командующего. Того, кто не терпит никаких возражений.
— Бабуля? — приподнимаю бровь. — Ты знаешь эту женщину?
— Это Марьяна. Она мой человек.
Её человек? О чём она? Перевожу взгляд на пленницу, прикусившую губу от боли. От боли же? Её человек… Ой. ОЙ. Оёй. Что-то неловко.
Убираю нож, отпускаю захват и делаю шаг назад.
Та тоже отходит в сторону, поправляет пальто. Вставляет на место сустав. Активирует регенерацию, доступную мастерам второй ступени. Палец медленно, но верно регенерирует. Сама поворачивается к бабушке, склоняет голову в почтительном поклоне:
— Простите, госпожа. Не уследила. Он подкрался совершенно незаметно. Это моя вина.
Госпожа?
Что за чертовщина тут происходит?
— Ничего, дорогая, — бабушка проходит в лавку, и теперь прихрамывает сильнее обычного. Волнуется? Или притворялась ранее, что нога болит меньше. — Сашенька всегда был импульсивным. Весь в отца. Тот тоже сначала делал, потом думал.
Так, всё это начинает порядком раздражать.
— Бабуль, — пытаюсь собрать разлетающиеся мысли. — Объясни, кто эта женщина и почему охраняет тебя? И с какой стати называет госпожой?
Вера Николаевна вздыхает. Долго, тяжело, очень тяжело. Будто выдыхает и не воздух вовсе, а годы молчания. Она на глазах постарела ещё года на два-три. Не внешне, нет. Душевно. Не знаю, что за груз она несёт все эти годы, но тот явно больше ей не по плечу.
— Пойдём в блинную, внучок, — говорит она тихо. — Сядем, поговорим спокойно. Я… я давно должна была рассказать. Но боялась. Всё откладывала. Думала, вот подрастёт, вот окрепнет, вот будет готов… А теперь… — и смотрит на меня долгим, печальным взглядом. — Теперь, видимо, откладывать больше некуда. Ты вырос. Пора тебе узнать всю правду. И кто ты на самом деле.
Кто я на самом деле?
Вот так поворот…
Часть 2
Проходим в блинную молча. Иду первым, стараясь выглядеть спокойным. Ага, обычный мещанин топает отведать блинов. Бабушка за мной. Марьяна замыкает. Конвой.
ОХРАНА! ОНА РЕАЛЬНО ОХРАНА ОКАЗЫВАЕТСЯ! ЧТО ЗА НАХ⁈
Представляю, в каком она сейчас афиге. Это ещё бабуля не заметила, какими пытками я занимался. Скажи ей, наверняка сказала бы:«мой Сашенька — хороший мальчик! И так не сделал бы!»
Прости, бабусь. Я тот ещё засранец. Но ведь думал, что тебя собираются обидеть. Ну и, решил разобраться своими методами. Конечно, варианты были и получше, но когда тебе восемнадцать и ты треть месяца в завязке, а изнутри пульсирует ядрённый духовный ядерный реактор, в купе с эфирными узлами, и это я молчу про яйца, удержать свою животную натуру очень непросто. Голод во всех планах затмевает разум. Нужно спустить пар в ближайшие дни, иначе это грозит срывом.
Толкаю тяжёлую дверь. В зале человек десять, не больше. Пара торговцев у стойки допивают чай, обсуждая цены на муку. В углу семейство с тремя детьми — доедают блины, младший размазал варенье по всему лицу. У окна пьянчужка в тулупе клюёт носом над кружкой самогона, сейчас уснёт.