— Ты мне надоел.
Толпа вокруг затихла, или это ему показалось. Гости смотрели, их лица были смесью любопытства и презрения. Новый парень Лилит рассмеялся — громко, как будто Марк был шуткой, которую он только что понял. Марк почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его взгляд метнулся к ней, ища хоть что-то — искру, трещину, намёк на ту Лилит, что шептала о пустоте на балконе. Но её лицо было непроницаемым, как мрамор.
— Надоел? — повторил он, и его голос был хриплым, почти чужим.
— Всё это… всё, что было… просто потому, что тебе было скучно?
Она пожала плечами, и этот жест был хуже любых слов.
— А ты думал, что это любовь? — сказала она, и её губы изогнулись в улыбке, которая резала глубже ножа.
— Беги домой, Марк. Этот лабиринт не для тебя.
Что-то в нём лопнуло. Он не помнил, как его рука схватила бокал с ближайшего столика, как он швырнул его на пол. Хрусталь разлетелся, как звёзды, и осколки впились в его ладонь, но он не чувствовал боли. Гости ахнули, кто-то крикнул, но Марк видел только её — Лилит, которая даже не вздрогнула, только смотрела на него с тем же холодным интересом, как на экспонат в галерее.
— Ты не человек, — выпалил он, и его голос дрожал от ярости и боли.
— Ты… ты пустота, Лилит. И я был идиотом, думая, что могу тебя заполнить.
Она не ответила. Только слегка наклонила голову, будто оценивая его последние слова. Охрана уже двигалась к нему, их шаги гулко отдавались в зале. Новый парень что-то шепнул ей, и она рассмеялась — тихо, но этот звук был как нож в сердце. Марка схватили за руки, потащили к лифту, а он всё смотрел на неё, пока её силуэт не растворился за стеклянными стенами.
На улице его швырнули на асфальт. Холодный воздух резанул лёгкие, и он остался лежать, глядя на небо, где не было звёзд — только дымка и отблески неона. Его ладонь кровоточила, но он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Город гудел вокруг — дроны жужжали, машины проносились, вывески мигали, но всё это было чужим, враждебным, как будто он никогда не принадлежал этому миру.
Он поднялся, шатаясь, и побрёл к своему мотоциклу. Огонь, что горел на его пути, догорел, оставив только пепел. Лилит была права — он не мог её поймать. Не потому, что она была слишком быстрой, а потому, что её не существовало — не той Лилит, которую он любил, которую он искал. Она была миражом, и он разрушил себя, гоняясь за ней.
Марк завёл двигатель, но не знал, куда ехать. Город смотрел на него равнодушно, и он понял: точка поставлена. Не она его отвергла — он сам себя сломал. И теперь, с кровью на руках и пустотой в груди, он был один. Совсем один.
Рассвет пришёл в город, как вор, тихо и незаметно, стирая неон с улиц и заливая стеклянные джунгли серым светом. Марк шёл по асфальту, ещё хранившему холод ночи, его ботинки оставляли влажные следы, будто он был призраком, растворяющимся в утренней дымке. Кровь на его ладони засохла, превратившись в ржавую корку, но он не чувствовал боли — ни от порезов, ни от унижения, ни от того, что Лилит раздавила его, как пустой бокал, в своём сияющем мире. Боль была глубже, она жила в нём всегда, и теперь он знал: без неё или с ней — ничего не меняется. Она была его постоянной спутницей, как тень, что тянулась за ним по мокрым тротуарам.
Ночь в «Стеклянной игле» оставила его пустым, как выгоревший дом. Её слова — «ты мне надоел» — всё ещё звенели в ушах, острые, как осколки хрусталя, что он разбил в своём отчаянном порыве. Он видел её лицо, её холодную улыбку, её нового спутника, и каждый этот образ был как нож, вонзённый в грудь. Но хуже всего было осознание: она ушла из его жизни так же легко, как вошла, не оглянувшись, не оставив ничего, кроме горького привкуса её мятного дыхания и следов её укусов, которых никто не видел, но которые он чувствовал каждой клеткой.
Марк остановился на мосту, что перекинулся через чёрный канал, где вода отражала первые лучи солнца, дробя их на тысячи золотых игл. Город просыпался: дроны-курьеры жужжали, унося посылки, уборщики скользили по тротуарам, полируя их до зеркального блеска, а редкие прохожие спешили, утыкаясь в экраны имплантов. Небоскрёбы стояли, как стражи, их стеклянные грани ловили свет, но в этом сиянии не было тепла — только холодная, искусственная красота, что душила своей стерильностью. Искусственные джунгли жили своей жизнью, равнодушные к его драме, к его боли, к его существованию.
Он прислонился к перилам, глядя вниз, на воду, что казалась такой же мёртвой, как его мысли. Его мотоцикл остался где-то у «Иглы» — он не помнил, где именно, и ему было всё равно. Телефон молчал, разряженный, брошенный в кармане, и Марк не знал, хочет ли он его включить. Лилит была где-то там, в своём мире из стекла и света, с новым холстом, новой игрушкой, и он знал: она не вспомнит о нём. Не потому, что он был ничем, а потому, что она была пустотой — красивой, сияющей, но пустотой, которая поглощала всё и не оставляла следов.