Случай подвернулся неожиданно, как всегда в этом городе, где удача и беда ходили рука об руку. Его старый знакомый, Лёха, фотограф с претензией на гениальность, написал в мессенджере: «Есть билет на закрытую выставку, современное искусство, всякое модное дерьмо. Пойдешь? Я сваливаю в Прагу, а место пропадает». Марк согласился, не особо вдумываясь. Искусство его не цепляло, но что-то подсказывало: это шанс. Шанс на что? Он не знал. Просто чувствовал.
Выставка проходила в бывшем заводском цеху, переделанном под галерею — огромном пространстве с голыми кирпичными стенами и стеклянной крышей, через которую лился холодный свет луны, смешиваясь с золотыми лучами дизайнерских ламп. В воздухе витал запах дорогих духов, смешанный с чем-то металлическим, будто сам воздух был пропитан богатством. Гости — мужчины в идеально сидящих костюмах, женщины в платьях, будто сотканных из теней и света, — скользили между инсталляциями: тут голографический куб, пульсирующий, как живое сердце, там стена, покрытая зеркалами, в которых отражались искаженные лица зрителей. Музыка, низкий электронный бит, билась в груди, как второй пульс.
Марк чувствовал себя лишним. Его черная рубашка и джинсы, хоть и чистые, казались здесь почти оскорблением. Он взял бокал с чем-то шипучим у официанта-дрона, чьи металлические пальцы клацнули, подавая напиток, и отошел к краю зала, где было меньше людей. Оттуда он наблюдал. За блеском улыбок, за звонким смехом, за небрежными жестами, которыми гости указывали на экспонаты, будто покупали их одним взглядом. Этот мир был чужим, но чертовски притягательным — как пропасть, в которую хочется прыгнуть, просто чтобы узнать, что там внизу.
— Ну и как тебе этот цирк? — голос рядом был низким, с легкой хрипотцой. Марк обернулся. Мужчина лет сорока, с аккуратной бородой и глазами, в которых читалась усталость от всего на свете, стоял, держа в руках пустой бокал. Его костюм стоил, наверное, больше, чем Марк зарабатывал за полгода.
— Честно? — Марк пожал плечами, пытаясь скрыть неловкость.
— Не понимаю, зачем это всё. Куб там мигает, зеркала кривые… Кому это нужно?
Мужчина хмыкнул, будто Марк сказал что-то забавное. — Никому. Но все притворяются, что нужно. Это и есть искусство — продать пустоту за миллионы. Меня, кстати, Виктор зовут.
— Марк, — он пожал протянутую руку, чувствуя, как его ладонь кажется слишком шершавой по сравнению с гладкой кожей собеседника.
— Первый раз тут? — Виктор прищурился, словно сканируя его.
— Ага. Случайно попал.
— Случайно сюда не попадают, — Виктор усмехнулся, но без злобы. — Ладно, держись меня, если не хочешь утонуть в этом болоте.
Они двинулись через зал, и Виктор, как гид в джунглях, комментировал происходящее: кто этот пузатый коллекционер, что скупает все подряд, лишь бы повесить у себя в пентхаусе; какая из этих женщин — любовница мэра, а какая — владелица половины клубов в центре. Марк слушал вполуха, но его взгляд рыскал по толпе, ища *её*. Он не знал, будет ли она здесь, но надежда жгла, как уголь в груди.
И вдруг — удар. Она стояла у дальней стены, рядом с инсталляцией из сотен стеклянных осколков, подвешенных на невидимых нитях. Лилит. Это точно была она. Платье цвета полуночи обнимало её фигуру, как вторая кожа, а светлые волосы — да, они были почти серебряными — струились по плечам. Она смотрела на осколки, и её лицо, идеальное, как фарфор, не выражало ничего. Только глаза, холодные и голубые, как ледники, скользили по стеклу, будто она видела в нем что-то, чего не видел никто другой.
— О, Лилит, — Виктор заметил его взгляд и понизил голос. — Дочь нашего магната, знаешь, того, что строит эти башни. Говорят, она коллекционирует не только картины, но и людей. Осторожнее с ней, парень.
— Коллекционирует? — Марк сглотнул, не отводя глаз.
— Ага. Ей быстро надоедает. — Виктор пожал плечами и отошел, оставив Марка одного.
Он не помнил, как ноги понесли его к ней. Толпа расступалась, будто чувствуя его решимость — или его глупость. Лилит повернула голову, когда он был уже в паре шагов, и её взгляд, острый, как скальпель, прошелся по нему. Улыбка тронула её губы, но это была не та улыбка, что согревает. Это была улыбка охотника, заметившего новую добычу.