— Ты потерялся? — её голос был мягким, но в нем звенела сталь. Она чуть наклонила голову, и свет от инсталляции заплясал в её глазах, как искры.
— Нет, — соврал Марк, чувствуя, как горло пересыхает.
— Просто… Это место. Оно как лабиринт.
— Лабиринт? — она рассмеялась, и звук был похож на звон хрусталя.
— Тогда ты, похоже, выбрал не ту тропу. Здесь нет выхода, только зеркала.
Он не знал, что ответить. Её слова звучали как загадка, как вызов. Она смотрела на него, будто решала, стоит ли он её времени, и Марк чувствовал себя под микроскопом. Но отступать было поздно.
— А ты? — вырвалось у него. — Ты здесь за чем? За искусством или за лабиринтом?
Лилит прищурилась, и на миг ему показалось, что она удивлена. Но она тут же вернула свою маску — идеальную, холодную, притягательную.
— За развлечением, — сказала она, сделав маленький глоток из бокала.
— А ты, похоже, за чем-то большим. Это… мило.
Слово «мило» резануло, как осколок стекла. Она отвернулась к инсталляции, будто он уже перестал существовать, но Марк знал: это только начало. Он чувствовал её взгляд, даже когда она не смотрела на него. И этот взгляд тянул его за собой, как нить, ведущая в пропасть. Город за стеклянными стенами галереи сверкал неоном, равнодушный и прекрасный, а Марк уже не мог повернуть назад.
Марк не спал нормально уже неделю. Глаза покраснели от бесконечного скроллинга ленты в поисках её имени, её лица, её тени. После той выставки Лилит въелась в его мысли, как неон в асфальт после дождя — яркая, нестираемая. Её слова, её смех, её холодный взгляд, будто она видела его насквозь и всё равно оставалась недосягаемой, крутились в голове, как заезженная пластинка. Он знал, что это глупо, что он сам себе роет яму, но остановиться не мог. Город, этот стеклянный лабиринт, стал картой её мира, и Марк, как одержимый, искал в нём её следы.
Он начал с малого. Подслушал обрывки разговоров на той выставке, запомнил названия мест, где мелькало её имя: модные клубы с биометрическими замками, галереи, где искусство стоило дороже, чем его жизнь, закрытые вечеринки в небоскрёбах, куда пускали только по спискам. Лилит была призраком этого мира — появлялась и исчезала, оставляя за собой шлейф слухов. Марк рыскал по соцсетям, выискивая её в отметках, в сторис чужих аккаунтов. Один раз нашёл фото: она в чёрном платье, с бокалом в руке, на фоне панорамного окна, за которым горел город. Подпись гласила: «Ночь принадлежит тем, кто не спит». Марк смотрел на снимок, пока экран не потемнел, а потом снова включал телефон, чтобы взглянуть ещё раз.
Ночь обрушилась на мегаполис, как занавес, и Марк снова был на улице. Его мотоцикл, старый, с облупленной краской, ревел, рассекая холодный воздух. Он мчался по магистралям, где небоскрёбы отбрасывали длинные тени, а голографические билборды кричали о новых имплантах и вечной молодости. Сегодня он направлялся в «Эклипс» — клуб, о котором шептались в сети. Там, по слухам, собиралась элита, и Лилит, возможно, была одной из них. У Марка не было приглашения, но он уже научился врать вышибалам, подделывать уверенность, словно она у него была.
У входа в клуб толпились люди — блестящие, как витрины, с идеальными причёсками и имплантированными линзами, которые светились в темноте, как кошачьи глаза. Марк припарковал мотоцикл в переулке, поправил кожаную куртку и двинулся к дверям. Охранник, здоровяк с татуировкой в виде штрих-кода на шее, окинул его взглядом, будто сканировал бракованный товар.
— Имя? — прогундосил он, сверяясь с планшетом.
— Марк Велес, — соврал Марк, назвав фамилию какого-то знакомого из прошлого.
— Я с Виктором, он должен быть в списке.
Охранник нахмурился, но, к удивлению Марка, кивнул и пропустил. Везение? Или город уже играл с ним по своим правилам? Внутри «Эклипс» был как космос: чёрные стены, усеянные мерцающими точками, будто звёздами, танцпол, где тела двигались под пульсирующий бит, и бар, где напитки светились неоновыми оттенками. Воздух пах чем-то сладким и химическим, а музыка вгрызалась в кости.
Марк пробирался через толпу, чувствуя себя чужаком. Его взгляд метался, выискивая её. Сердце колотилось — не от музыки, а от предчувствия. И вот, у барной стойки, он увидел её. Лилит стояла, слегка наклонившись к какому-то типу в белом пиджаке, который что-то ей шептал. Она улыбалась — той самой улыбкой, что резала Марка на выставке. Её платье, серебристое, как ртуть, переливалось под светом стробоскопов, а волосы, уложенные в небрежный узел, казались почти живыми, ловя свет.