Лилит стояла у окна, спиной к нему. Её платье, тёмно-зелёное, с глубоким вырезом, струилось по её фигуре, как жидкий изумруд. Она не обернулась, но Марк знал, что она чувствует его присутствие. Её голос, когда она заговорила, был низким, почти гипнотическим.
— Ты пришёл, — сказала она, не отрывая взгляда от города.
— Быстрее, чем я думала.
— Ты позвала, — ответил он, и его собственный голос показался ему чужим, хриплым, будто он пробежал марафон. Он сделал шаг вперёд, чувствуя, как мрамор под ногами холодит даже через подошвы ботинок.
Она повернулась, и её глаза — голубые, как арктический лёд — прошлись по нему, будто оценивая. Улыбка тронула её губы, но в ней не было тепла, только что-то хищное, любопытное.
— Позвала, — согласилась она, шагнув ближе.
— Но знаешь, зов — это ещё не приглашение. Ты готов к тому, что найдёшь здесь?
Марк не знал, что ответить. Его тянуло к ней, как магнитом, но каждый шаг вперёд был как шаг в пропасть. Он чувствовал, что теряет себя, но это чувство было пьянящим, как яд.
— Я хочу знать, кто ты, — вырвалось у него.
— Хочу понять.
Она рассмеялась — тихо, но этот звук резанул его, как стекло.
— Понять? О, милый, это не про меня. Меня не понимают. Меня… пробуют.
Она подошла вплотную, и её пальцы, холодные, как мрамор под его ногами, скользнули по его щеке. Её ногти, длинные, покрытые лаком цвета ночи, слегка царапнули кожу, но боли не было — только электрический разряд, пробежавший по венам. Марк замер, боясь даже дышать. Её лицо было так близко, что он видел крошечные искры света в её зрачках, отражения города за окном. Она наклонилась, и её губы коснулись его — не поцелуй, а укус, резкий, почти болезненный. Он ахнул, но не отстранился. Её зубы слегка прикусили его нижнюю губу, и вкус крови смешался с её дыханием — мятным, холодным, нечеловеческим.
— Это больно? — прошептала она, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Её голос был как шёлк, но в нём сквозила насмешка.
— Нет, — соврал он, хотя внутри всё горело. Не от боли, а от чего-то другого — смеси желания и страха, удовольствия и осознания, что он тонет. Её прикосновения были как искусство: точные, выверенные, но лишённые души. Она двигалась, как скульптор, вырезающий из него что-то новое, оставляя шрамы, которых никто не увидит.
Она потянула его за собой, к дивану, и Марк подчинился, как марионетка, чьи нити она держала в своих тонких пальцах. Её квартира, её мир, её правила — всё это поглощало его. Её кожа была холодной, как стекло, но её движения — жаркими, интенсивными, как буря, которую она вызывала одним взглядом. Каждый её поцелуй был как укус — не оставлял следов, но ранил глубже, чем нож. Он искал в ней тепло, искал лекарство от своей пустоты, но находил только её — Лилит, которая была одновременно всем и ничем.
— Зачем ты это делаешь? — выдохнул он, когда её пальцы скользнули под его рубашку, оставляя на коже ощущение ожога без огня. Его голос дрожал, но он не мог остановиться.
— Зачем я тебе?
Она замерла, глядя на него сверху вниз, как на картину, которую только что закончила. Её улыбка была почти нежной, но в ней сквозила жестокость.
— Это искусство, Марк, — сказала она, и её голос был как музыка, которую он не мог перестать слушать.
— Ты — мой холст. А все эти жертвы… — она наклонилась, её губы почти коснулись его уха, — они убиты со вкусом.
Он хотел возразить, хотел вырваться, но её руки, её глаза, её присутствие держали его крепче любых цепей. Город за окном смотрел на них равнодушно, его огни мерцали, как звёзды в другой галактике. Марк чувствовал, как растворяется в ней, в этом моменте, в этой боли, которая была слаще любого удовольствия. Он искал спасение, но нашёл только её — и это было его концом.
Когда она отстранилась, её взгляд был таким же холодным, как в первую ночь, когда он увидел её в окне.
— Иди, — сказала она, и это не было просьбой.
— Ночь ещё не закончилась.
Марк поднялся, чувствуя, как ноги подкашиваются. Его рубашка была смята, волосы растрепаны, но он не чувствовал себя живым — только пустым, как этот город. Он вышел, не оглядываясь, зная, что она смотрит ему вслед. Следы её укусов не были видны, но они жгли его изнутри, и он знал: это только начало.