Марк вернулся в свою квартиру, когда небо над городом уже начинало сереть, как будто кто-то стёр неон и оставил только пепел. Дверь захлопнулась за ним с глухим стуком, отрезая его от мира Лилит — её стерильного пентхауса, её холодных прикосновений, её голоса, который до сих пор звенел в ушах, как ядовитая мелодия. Он бросил куртку на пол, не глядя, и рухнул на диван, чувствуя, как усталость вгрызается в кости. Но сон не шёл. Вместо него пришли воспоминания: её губы, её пальцы, её слова — «ты мой холст». И каждый раз, когда он закрывал глаза, видел её, стоящую у окна, как луна, которую он пытался поймать голыми руками.
Его квартира была полной противоположностью её мира. Стены, выцветшие до бледно-серого, хранили следы старых жильцов: пятна от пролитого кофе, трещина над дверью, которую он так и не заделал. На столе громоздились пустые бутылки из-под пива, ноутбук с треснувшим экраном и пара немытых тарелок, которые он обещал себе убрать ещё неделю назад. Единственное окно выходило на соседний дом, где вечно мигал неисправный рекламный щит, отбрасывая на его потолок красные и синие блики. Это был его мир — тесный, захламлённый, настоящий. Но после Лилит он казался ему клеткой, из которой он не знал, как выбраться.
Марк достал телефон, открыл чат с ней. Пусто. Ни слова с той ночи. Он написал: «Ты там?» — и тут же стёр, чувствуя себя идиотом. Вместо этого открыл её профиль в сети — редкие фото, где она всегда была идеальной, как статуя: то в клубе, то на фоне закатного города, то с бокалом, глядя в камеру так, будто знала все его секреты. Он смотрел, пока экран не потемнел, а потом швырнул телефон на диван, будто тот был виноват в его одержимости.
Днём его вытащил на встречу Стас — старый друг, с которым они не виделись месяцами. Стас был из тех, кто всегда держался на плаву: работал звукорежиссёром в студии, снимал квартиру побольше, чем у Марка, и умудрялся находить время на жизнь, а не только на выживание. Они встретились в забегаловке на окраине — месте, где подавали дешёвое пиво и картошку фри, пахнущую прогорклым маслом. За окном город жил своей жизнью: дроны-курьеры сновали между домами, прохожие спешили, утыкаясь в экраны имплантов, а над всем этим возвышались небоскрёбы, чьи шпили пронзали низкие облака.
Стас сидел напротив, лениво ковыряя картошку, и смотрел на Марка с прищуром, как будто пытался разобрать, что с ним не так.
— Ты выглядишь, как будто неделю не спал, — сказал он наконец, отпивая глоток пива.
— Или как будто тебя грузовик переехал, а ты решил, что это нормально.
Марк хмыкнул, крутя в руках стакан. — Просто работа, знаешь. Дедлайны, всё такое.
— Ага, работа, — Стас фыркнул, откидываясь на спинку стула.
— Брось, чувак. Я тебя сто лет знаю. Ты всегда был немного на своей волне, но сейчас… — он замялся, подбирая слова.
— Сейчас ты как будто не здесь. Что за хрень с тобой творится?
Марк уставился в стакан, где пузырьки пива лениво поднимались к поверхности. Он хотел соврать, сказать что-нибудь про усталость или стресс, но слова застряли в горле. Вместо этого он услышал свой голос, тихий и хриплый:
— Я влип, Стас. По уши.
Стас поднял бровь.
— Девчонка?
— Не то слово, — Марк усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.
— Она… она как этот город. Красивая, холодная, и я не могу перестать думать о ней. Хотя знаю, что это меня добьёт.
Стас наклонился ближе, его лицо стало серьёзным.
— Слушай, я не психоаналитик, но это звучит нездорово. Ты сам-то слышишь себя? «Добьёт» — это не про любовь, чувак. Это про зависимость.
— Может, и так, — Марк пожал плечами, но внутри всё сжалось. Он знал, что Стас прав. Знал ещё в ту ночь, когда Лилит оставила его с этими невидимыми шрамами, которые болели сильнее, чем любые синяки. Но знание не помогало. Он чувствовал её в каждом своём вдохе, в каждом взгляде на город, в каждом миге тишины, когда его мысли заполняла она.
— Ты себя в зеркало видел? — продолжал Стас, и в его голосе появилась злость.
— Ты как призрак, Марк. Ходишь, как зомби, и бормочешь про какую-то девку, которая, судя по всему, играет тобой, как хочет. Это не ты. Тот Марк, которого я знал, не позволял бы себя так размазывать.
— А что мне делать? — огрызнулся Марк, и его голос сорвался.
— Уйти? Забыть? Я пробовал, Стас. Я каждый день говорю себе, что это в последний раз, что я могу спастись. Но потом вижу её, или она пишет, или я просто думаю о ней — и всё, я снова в этом дерьме.