Она молчала долго, так долго, что он подумал, что она не ответит. Потом её губы дрогнули, и она заговорила, почти шёпотом:
— Пустоту. Красивую, сияющую пустоту. Всё это, — она обвела рукой город, — просто декорации. А я… я устала играть в этом спектакле.
Её слова ударили его, как холодный ветер. Впервые он услышал в ней что-то настоящее — или то, что казалось настоящим. Он хотел коснуться её, сказать что-то, но вместо этого просто стоял, чувствуя, как момент ускользает.
— У меня тоже есть пара историй, — сказал он наконец, и его голос был хриплым, как будто он вытаскивал слова из глубины.
— Я… я был другим. До тебя. Писал, мечтал, думал, что смогу что-то изменить. А теперь… теперь я просто бегаю за тобой, как будто это всё, что у меня осталось.
Лилит повернулась к нему, и её глаза, обычно такие холодные, на миг потеплели — или это была игра света?
— Ты думаешь, ты один такой? — сказала она, и в её тоне была горечь, которой он не ожидал.
— Мы все бегаем, Марк. За кем-то, за чем-то. Только я… я уже знаю, что ничего не найду.
Он шагнул ближе, забыв про перила, про город, про всё. — Тогда зачем ты это делаешь? Зачем я здесь? Зачем всё это?
Она улыбнулась — не той хищной улыбкой, а чем-то хрупким, почти разбитым. — Потому что скучно, — сказала она. — Потому что пустота легче, когда кто-то другой её заполняет. Даже если ненадолго.
Марк почувствовал, как внутри что-то щёлкнуло. Он хотел поверить ей, хотел ухватиться за этот момент, за эту трещину в её броне. Он протянул руку, коснулся её запястья — её кожа была холодной, как мрамор, но она не отстранилась. На секунду ему показалось, что они близки, что он видит её настоящую, без масок, без игр. Но потом её взгляд изменился, стал острым, как лезвие, и она мягко высвободила руку.
— Не надо, — сказала она, и её голос был уже другим — твёрдым, закрытым.
— Шрамы не лечатся пластырем, Марк. Ты же знаешь.
Она отвернулась, глядя на город, который просыпался под первыми лучами рассвета. Неон гас, уступая место серому свету, и Марк понял, что момент ушёл. Она снова была далёкой, как луна, и он, как всегда, остался с пустотой в руках. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застряли, как кости в горле.
— Пойдём назад, — сказала она, не оборачиваясь.
— Ночь закончилась.
Марк смотрел ей вслед, пока она не скрылась в дверях, и чувствовал, как иллюзия близости рассыпается, как песок. Город за его спиной молчал, равнодушный и прекрасный, а он стоял на балконе, один, с её словами, которые жгли сильнее её поцелуев. Он знал, что это была ложь — или полуправда, — но всё равно цеплялся за неё, как за спасательный круг. Потому что без этой лжи он не знал, кто он теперь.
Рассвет на балконе заброшенного театра оставил в Марке привкус пепла. Слова Лилит — её мимолётная откровенность, её горькое «я устала играть» — были как трещина в зеркале, через которую он на миг увидел что-то настоящее. Но трещина тут же затянулась, и она снова стала собой: холодной, недостижимой, как город, который они оба ненавидели и любили. Марк вернулся в ту ночь к своей квартире, к своему миру из треснувших стен и мигающих реклам за окном, но её голос, её взгляд, её холодное запястье под его пальцами не отпускали. Он сказал себе, что это конец. Что он не побежит за ней снова. Но ложь была такой же привычной, как его отражение в мутном зеркале ванной.
Дни и ночи слились в лихорадочный калейдоскоп. Марк жил от сообщения до сообщения, от взгляда до взгляда. Лилит была как прилив — то накатывала, затягивая его в свой мир клубов, галерей и пентхаусов, то отступала, оставляя его задыхаться на берегу. Он говорил себе: «Этот забег финальный», — каждый раз, когда садился на мотоцикл и мчался через город, где неон тек по асфальту, как расплавленное стекло. Но каждый раз, видя её, он понимал: финала не будет. Не пока она смотрит на него, как на эксперимент, который ещё не надоел.
Однажды ночью он нашёл её в «Мираж» — клубе, где стены были покрыты голографическими панелями, создающими иллюзию бесконечного космоса. Звёзды и туманности плыли над танцполом, а воздух был густым от синтетических ароматов и басов, что били в грудь, как молот. Лилит стояла у барной стойки, в платье цвета ртути, которое переливалось, как жидкий металл. Она разговаривала с кем-то — высоким типом с имплантированными линзами, чьи глаза светились ядовито-зелёным. Марк подошёл, чувствуя, как внутри всё сжимается от её равнодушного взгляда.
— Ты опять здесь, — сказала она, не отрываясь от своего собеседника. Её голос был ленивым, как будто она отмечала факт, а не человека.