Студент-филолог, который за годы учебы в университете приобрел убеждение, что его ничем уже не удивишь, на сей раз был озадачен. Глядя на своего собеседника, он размышлял: «Ничего себе индивидуум! Ну то, что имеет представление о Джойсе и любит Пруста, — это еще куда ни шло: не всем же балдеть от романов о Тарзане! Но ведь он дословно процитировал мои любимые строки! После таких откровений поневоле в телепатию поверишь». И, почтительно раскланявшись, не находя слов, интеллектуал удалился к стойке бара, надеясь наедине с двойным виски разобраться в феномене человеческого общения, которое порой преподносит такие вот шарады.
Познания Папалексиева в области литературы вызвали восхищение всех тех, кто оказался невольным слушателем его мини-эссе о Прусте, Авдотья же была совершенно изумлена безграничными дарованиями своего поклонника и, устремив на него взгляд, полный обожания, залепетала:
— И почему ты до сих пор скрывал свой ум? С такой головой можно всего добиться… Я всегда знала, что ты особенный… Я восхищаюсь тобой, твоим умом! Считай, что ты меня покорил.
Осчастливленный таким признанием, Тиллим взволнованно произнес:
— Авдотья, любимая, я так долго ждал этого часа, этого мига. Шестьсот лет назад великий Петрарка посвятил своей возлюбленной Лауре сонет, который я, Тиллим Папалексиев, посвящаю тебе!
Он встал в позу поэта, читающего свои стихи, отвел в сторону протянутую руку и, набрав полную грудь воздуха, стал нараспев декламировать:
Закончив читать первое четверостишие, Тиллим осекся: подвыпивший детина, проходя мимо него, потерял равновесие и, чтобы не упасть, схватил Тиллима за руку. Парень заплетающимся языком извинился и продолжил трудный путь к своему столику, зато к Папалексиеву в голову в это мгновенье заполз какой-то пьяный бред, а весь обширный филологический багаж оттуда, естественно, улетучился. Тиллим покраснел как рак и, успокоив Авдотью жестом, смысл которого был примерно таков: «Пустяки. Потерпи минутку — я мигом!» — бросился на поиски студента-гуманитария, рассчитывая обновить свои познания мировой классики и вспомнить оставшиеся строки сонета Петрарки.
XXVI
В тот же вечер в баре центра фирменной торговли «Глобус» появились два сомнительных типа. Один из них был худощавый брюнет с тонкими чертами лица. У него были холеные руки пианиста, причем на мизинце правой искрился, по всей видимости, настоящим бриллиантом массивный перстень. Зубы этого красавца, едва ли не сплошь золотые, казалось, появлялись из-под губ непроизвольно, словно бы заявляя об особой кастовой принадлежности их владельца. Сопровождал черноволосого красавца плечистый здоровяк с низким лбом, пудовыми кулаками и характерной короткой стрижкой, из тех, кого на языке эпохи первичного накопления капитала называют «качками». Оба посетителя были одеты в дорогие костюмы с коллекционными галстуками умопомрачительной расцветки. Вели они себя самым непринужденным образом, как это бывает свойственно завсегдатаям. Красавец брюнет, облокотившись на стойку, небрежно бросил бармену:
— Привет, Мишель! Дай-ка нам по коньячку.
Бармен расторопно поднес заказ на подносе, и обладатель золотых зубов, неторопливо пригубив из низкого бокала, поинтересовался:
— Кто завтра работает?
— Малыш, — отвечал бармен.
Поставив на стойку черный кейс с кодовым замком, брюнет вполголоса отдал указания:
— Положи деньги в сейф. Завтра придет человек от меня. Пусть Малыш передаст их ему.
Мишель быстро спрятал дипломат и, краем глаза следя за происходящим в зале, подставив ухо, ждал дальнейших распоряжений от хозяина.
— Выпьешь с нами? — спросил тот.
— Гуляете? Можно поздравить с хорошей работой? За солидное дело, конечно, выпью!
— Вчера с Костей такой куш сорвали… — самодовольно объявил брюнет и, улыбаясь, переглянулся с напарником.
— Да-а-а! Капитально заработали. Такого лоха кинули, — охотно подтвердил крепыш Костя.
— Вот где настоящие дела делаются! Это жизнь, это я понимаю… — протянул Мишель, сокрушаясь о своем уделе. — Везет же вам. А я тут с утра до вечера вкалываю, верчусь, света белого не вижу.