1) диван зеленый с ручками деревянными, 1 штука.
2) книжный шкаф с внутрисодержимыми книгами в количестве 123 штук.
3) шкаф, содержащий 152 книжки, 1 штука.
В это же время Тиллим решил показать широту своей души:
— Я так прикинул, наверное, я все же оставлю тебе раскладушку, раз ты на ней уже привык. В общем, владей: ты же знаешь, если я что сказал — как отрезал.
Передислокация мебели под покровом ночи, знакомая старому дому, как и следовало ожидать, пробудила жильцов, после чего дом еще долго не мог уснуть. Сам Папалексиев, измученный и расстроенный, раздраженно ворочался, проклиная свою любимую раскладушку, куда он улегся прямо в выходном костюме. Сердце его переполняла обида на людей, которые не отвечают за свои слова. Тиллим ворчал себе под нос: «Дурак я! Надо было позвать соседей в свидетели, когда он сказал: „Забери мебель себе“».
Было душно и жарко. Пришлось подняться, преодолевая усталость, и открыть окно. С досады Тиллим так дернул на себя изящную медную ручку, что стекло задребезжало, окно с шумом распахнулось, и в этот миг комната наполнилась благоуханием. От такого аромата голова закружилась, и Тиллим плавно осел на пол. «Помойка так пахнуть не может, — глубокомысленно рассудил он. — Это запах цветов».
Выглянуть в окно, чтобы убедиться в истинности своего предположения, он не успел, потому что за спиной послышался визг дверных петель. «Наверно, Лева в отместку пришел», — догадался Тиллим.
Из растворившихся дверей повеяло холодом, и когда Тиллим поднял глаза, то пожалел, что не художник, а всего-навсего писатель. Открывшаяся его взору картина была достойна кисти старых мастеров. Перед ним стояла женщина, которую еще пару дней назад он принял бы за свою знакомую из Дворца бракосочетания, теперь же Папалексиева сбил с толку внешний вид ночной гостьи: она была слишком похожа на роковую актрису с портрета в Авдотьиной прихожей. Нет, на ней не было бального платья с кринолином и среди ее аксессуаров отсутствовал древний щит, однако ее убор был вполне в духе той романтической эпохи: просторное белоснежное одеяние, украшенное изумительными кружевами, чудным шитьем тончайшими золотыми нитями и жемчугом, мягкими складками спускалось вдоль тела, оставляя открытыми красивую шею дамы, нежно охваченную бриллиантовым колье, и полные чувственные руки; свободно ниспадая на пол, платье причудливыми волнами улеглось к ногам таинственной незнакомки, так что могло создаться впечатление, будто это сама Афродита Пеннорожденная, выйдя на берег из пучины морской, первым делом решила нанести визит несравненному Тиллиму Папалексиеву. Из складок ее одежд, трепеща пестрыми крылышками, выпархивали невиданные бабочки, в воздухе тихо звучала дивная, чарующая мелодия, напоминавшая сладкоголосые соловьиные трели и явившаяся на смену зловещему карканью городских ворон. В простертых к Тиллиму руках дама держала бокал с кипящим пурпурным напитком и редкой красоты розу. «Роза! Из двора пахнет розами!» — вдруг осенило Папалексиева, и только в этот миг он почувствовал, что сказочный аромат с приходом гостьи стал еще сильнее, волнительнее. Незнакомка смотрела на Тиллима и нежно улыбалась.
— Это я, Тиллим, здравствуй! — промолвила она наконец.
— Кто ты? Ты кто — прабабкина Авдотья или Авдотьина прабабка? Где это ты выяснила, как меня зовут? Что тебе надо? — В горле у хозяина от страха пересохло.
— Я — актриса, — гордо произнесла гостья, — и мне ничего не стоит преобразиться в женский идеал любого мужчины. Ты сам втайне желаешь видеть меня именно такой, какой я сейчас тебе являюсь. Я — предел твоего воображения и предмет твоих сокровенных мечтаний. Теперь тебе все ясно?
Папалексиев был так напуган, что не осознавал положения, в котором находился, пространство и время растворились для него, он не понимал даже своих слов, а не то что слов незнакомки.
— Не бойся, я не причиню тебе никакого вреда, — почти шепотом, как обращаются к неразумному младенцу или к какой-нибудь бессловесной твари, сказала актриса.
Тиллим в ужасе отшатнулся от нее:
— А-а-а! Ты еще и разговариваешь? Ты кричишь на меня! А-а-а! Караул!
Ему казалось, что он орет благим матом, хотя на самом деле все это было произнесено еле слышно, и еще Тиллим подумал, что на такой банальный призыв о помощи никто не откликнется (во дворе вон чуть не каждую ночь орут: «Караул! Режут!» — и все боятся даже в окно выглянуть, а не то что спуститься вниз да разобраться, в чем там дело), а чтобы откликнуться, нужно пробудить чье-нибудь любопытство. Тогда у него вырвался настоящий вопль: «Коварство!»