XIII
Переполненный чувствами своих соседей по двору, Папалексиев решил, что новоявленным цветником спокойнее любоваться из окна, и поспешил удалиться в собственные апартаменты. Войдя в комнату, он хотел было сесть на стул и перевести дух, но тут ему попался на глаза забрызганный грязью выходной костюм. Тиллим схватился за голову:
— Значит, я действительно бегал в нем вокруг Петропавловки, выходит, и все остальное тоже правда! Она здесь была, разговаривала со мной, я пил ее зелье…
Удрученный своим открытием, Папалексиев собирался на работу. Посмотрев на часы, он обнаружил, что безнадежно опаздывает, завтракать уже некогда, и голодный выбежал на улицу. На Каменноостровском Тиллима ожидало новое душещипательное зрелище. Посередине проезжей части, в самом средоточии транспортной суеты, стояла одинокая сухонькая старушка. Неприступные иномарки и огромные автофургоны стремительно проносились мимо нее, подавая устрашающие звуковые сигналы, и она уже не металась, не порывалась куда-то ковылять, а смиренно стояла, ожидая, когда Господь распорядится ее судьбой на этом безумном перекрестке. У Папалексиева же мелькнула мысль, что бабка, возможно, ждет именно его. Проникшись состраданием к беспомощной старости, к тому печальному состоянию, в котором перейти улицу уже проблема, он вознамерился помочь бедной бабушке. Лавируя в потоке автомобилей, Тиллим в считаные секунды оказался рядом с ней и в духе своих представлений о вежливости предложил:
— Позвольте помочь вам, невзирая на то что я опаздываю.
— С вашей стороны было бы весьма любезно перевести через улицу даму преклонных лет, — голосом, полным достоинства, произнесла старуха, протянув Папалексиеву руку словно для поцелуя, но тот, взяв ее под локоть и взвалив на себя тяжелую сумку, собрался проводить занятную бабушку до самого дома.
Еле передвигая ноги, она очень разумно вещала:
— Вы не спешите так, молодой человек! Поверьте, в этой жизни незачем и некуда спешить. Я вот прожила на свете много — не скажу сколько — лет и всегда боялась куда-то опоздать, а сейчас вижу, что напрасно торопилась жить: в старости, друг мой, мало приятного, и приходит она всегда неожиданно, без спросу. Вам, конечно, сейчас меня не понять, ну да еще успеете. А вот и мой дом. Вы что-нибудь о нем знаете? Это знаменитый дом Бенуа, Первого российского страхового общества. Какие блестящие люди здесь жили, какие роскошные были апартаменты! У моего отца тоже была квартира из двенадцати комнат, но потом пришли тяжелые времена, нас уплотнили — так это тогда называлось! Да-а-а… Впрочем, вам это, наверное, неинтересно — дела давно минувших дней, мемуары выжившей из ума старухи… Мое парадное тут недалеко, во дворе.
Папалексиев явно снискал особое расположение пожилой спутницы, и она, совсем разоткровенничавшись, вспомнила о своем происхождении:
— А знаете, я ведь княгиня и наш род есть в Столбовой книге. Представьте, меня еще титуловали «Вашим сиятельством», я училась в Смольном институте! Никогда бы не поверила, что об этом можно будет открыто говорить, впрочем, знаете, нынешние разговоры о дворянстве напоминают мне разглагольствования дворового мужика о шампанском, вкус которого ему недоступен. Да, все это было бы смешно, когда бы не было так грустно… Признаться, я всегда преклонялась перед молодостью: игривые мысли, восхитительная легкость во всем теле и хочется обнять весь мир. А вы, молодой человек, такой галантный кавалер! Сейчас это, увы, большая редкость. Нравы безнадежно испортились. Вот раньше были времена: мужчины помнили о долге и чести, не говоря уже о дамах. А как красиво любили! Золотые годы! И я вам скажу, таких уже не будет никогда. Помните:
Тут память подвела престарелую смолянку, и она смутилась от такого неожиданного напоминания о годах, которые берут свое, однако Папалексиев, за всю жизнь не выучивший наизусть ни одного стихотворения, без труда продолжил: