— Где живешь-то?
— В Купчине, в подвале.
— Один?!
— Один живу, давно уже.
— Так страшно ведь! А может, у тебя и родителей нет?
— А родителей у меня нет. Умерли они. Я их никогда не видел. Я сирота. Круглый. Некому обо мне заботиться, — как-то заученно и без малейшей доли артистизма отрапортовал мальчик, при этом в его васильковых глазах появилась едва заметная лукавинка.
Тиллима это покоробило: он вспомнил хитрые глазки пройдохи, торгующего в киоске. Тем временем очередь уже подошла, и легкий на помине торговец услужливо спросил:
— Что угодно?
Папалексиев засуетился и, не глядя на него, мучительно выдавил из себя:
— Да вот, я парню… Дай один хот-дог и колу. Жалко беднягу.
Он увидел пухлые руки, записывающие заказ, услышал голос человека в киоске:
— Пять тысяч.
По тону Тиллим понял, что тот ухмыляется, и внутренне возмутился: «Вот скотина! Ребенку есть нечего, а ему смешно». Он протянул в окошко десять тысяч, дождавшись сдачи, нервно скомкал ее в кулаке, затем, испытывая новый порыв жалости, другой рукой ободряюще похлопал мальчугана по плечу:
— Не грусти, парень!
Телепатический дар тотчас напомнил Папалексиеву о себе целой обоймой мыслей бедняги, среди которых была и такая невинная: «На что б его еще раскрутить?» Впрочем, мальчик творчески развил ее вслух:
— А кто-то мне еще яблоки обещал…
Еле сдерживая злость, Тиллим обратился к начинающему аферисту:
— Слушай ты, сказочник, сирота казанская. Значит, некому о тебе, бедном, заботиться? Грешно при живых родителях такое говорить, да и вообще врать нехорошо, пионер!
Он небрежно потрепал мальчишку по белобрысой голове и только сейчас заметил и его аккуратную стрижку, и то, что одет он в скромную, но чистую одежду. Папалексиеву было уже известно, что ребенок из вполне благополучной семьи, что папа у него завкафедрой в Техноложке, а мама врач. «Ну и детишки пошли», — покачав головой, подумал Тиллим. Мальчуган, вытянув свою обаятельную физиономию, удивленно глядел на него.
— А мы, между прочим, с почтенным батюшкой вашим, Василием Ивановичем, коллеги. На одной кафедре преподаем! — угрожающе произнес Папалексиев, и юного сочинителя как ветром сдуло.
Уйдя наконец с вокзала, Тиллим перестал думать о безнадежно потерянном молодом поколении и разжал онемевший кулак со сдачей: на ладони вместо полагающейся пятитысячной лежала смятая купюра в пятьдесят тысяч. Размышляя о странной благотворительности продавца гамбургеров, щедро раздающего сдачу, Папалексиев решил сокрыть неожиданный нетрудовой доход, но ему, как человеку, живущему на зарплату и мелкие приработки, необходимо было найти объяснение случившемуся. Он с ходу предложил и тут же безоговорочно принял блестящую версию: «Это ему наказание за то, что людей обсчитывает». Теперь Тиллим мог с чистым сердцем вершить сокрытие, так как был уверен, что на его месте любой порядочный человек поступил бы так же. На судьбу он и прежде не жаловался, если не считать отношений с Авдотьей Каталовой, но такими щедротами она его еще не осыпала, однако инстинкт самосохранения предостерегал его, нашептывая предположение о том, что продавец может и опомниться. «Догонит и денег требовать станет, а отдавать-то не хочется!» — рассуждал Папалексиев, ускоряя шаг.
Постепенно он обретал внутреннее равновесие, мысли его упорядочивались, приобретали логическую связь. За всеми метаморфозами, происшедшими в последние несколько дней, он теперь определенно усматривал происки Авдотьиной прародительницы, обещавшей даровать ему чудесные способности и исполнять мечты. «Понятно! События разворачиваются по старухиному сценарию: я совершаю снова и снова добрые поступки, и добро возвращается назад, многократно увеличившись. Вот эхо в горах: сколько раз крикнешь, столько раз оно тебе и отзовется, только намного громче. Так и здесь. Нечего мне и удивляться: столько хорошего сделал. Перевел через дорогу бабушку — получай за это яблоки! Накормил голодного мальчика — вот тебе денежная премия в пятьдесят, нет, в сорок пять тысяч! Все справедливо! А главное, что я руководствовался добрыми намерениями, поэтому и был вознагражден, сначала, правда, натурой, зато потом налом, как я и мечтал. Оказывается, в жизни все очень просто, если не сказать — примитивно. И зачем лезть из кожи вон, мучить себя, напрягаться впустую, самому нарываться на неприятности и других раздражать, зачем им что-то доказывать, когда есть простой механизм улучшения человеческой жизни? А ведь если бы не Авдотьина бабка, он бы мне не открылся».