— Обратите внимание на триумфальную колесницу со статуями греческой богини победы Ники и двух воинов, ведущих ее, венчающую арку здания Главного штаба. Эта скульптурная группа отлита из бронзы по модели Демут-Малиновского в память о победе над полчищами Наполеона в 1812 году. В соответствии с канонами величественного стиля ампир, что в переводе с французского означает «имперский», скульптор воспел в металле боевую мощь русского оружия. Крылатая Ника как бы покровительствует русскому воинству, осеняя его лавровым венцом славы и вознося на недосягаемую высоту герб Российской Империи.
Папалексиев поднял голову и увидел то, о чем вещал экскурсовод. Привычный образ колесницы и крылатой богини представлялся ему теперь в новом свете. На фоне голубого неба в окружении пышных белоснежных облаков застыла в полете мистическая фигура извечной вершительницы судеб мужской половины человечества.
— Да-а-а! Оказывается, жизнь — не самое смешное в этой жизни, — невольно вырвалось у Папалексиева, и эта многозначительнейшая фраза властно овладела его сознанием.
XV
Домой Папалексиев возвращался в философском настроении. Он был воодушевлен вселившейся в него авантюрной идеей, доступно объяснявшей на первый взгляд непостижимые загадки истории: все люди служат одной цели, только одни стремятся к ней сознательно, ясно представляя ее смысл, другие же, плутая извилистыми тропами, подчиняясь сиюминутным желаниям, без мысли о причастности к событиям мирового масштаба, в конечном итоге все равно оказываются у общей черты. Теперь Тиллиму было безразлично, какое на дворе время года, суток, не трогали его и прочие мелочи, сопровождающие обычного человека на жизненной дороге, ему даже нравилось сознание вагнеровской обреченности всего сущего, и собственной в том числе, оно убаюкивало мятежную папалексиевскую душу. У самого дома в раздумья Тиллима бесцеремонно вторгся гул многолюдной толпы. Прервав пребывание в заоблачных высотах, он обратил внимание на активную циркуляцию озабоченных граждан. Родные пенаты и прилегающая к ним вотчина были в окружении народа, сновавшего тут по делу и просто так, из любопытства. Самыми деловыми в этом скоплении ротозеев были, конечно, художники. Их сюда съехалось невероятное количество. Они по-хозяйски устанавливали и развешивали свои работы, превратив фасад дома в некое подобие художественного салона. Самые пронырливые из них пытались договориться с участковым о разрешении рисовать достопримечательность, восторгавшую их творческие натуры, но грозный страж порядка был непоколебим и, наступив на хвост чаявшего воспарить Пегаса, отвечал бесстрастно, по уставу:
— Не положено. Только с разрешения районной администрации, а лица нарушившие будут привлекаться по закону.
Еще один страж занимал пост у входа в парадный подъезд, в кои-то веки расконсервированный. Удивленный Папалексиев сунулся было в парадное, однако бдительный милицейский чин исправно нес службу. Преградив путь, он спросил:
— Куда следуете, гражданин?
— Мне надо… — попытался объясниться законопослушный Тиллим.
— Просмотр окончен. Завтра купите билет и спокойно пройдете. Сегодня проход только для жильцов.
— Так я и есть жилец. Я живу здесь.
— Что вы мне тут голову морочите? Предъявите документы!
Порывшись в карманах, Папалексиев, к счастью, обнаружил бумажник, а в бумажнике паспорт. Милиционер сразу открыл его на нужной странице, долго рассматривал штамп о прописке, пытаясь безошибочно определить, нет ли здесь какого подвоха. Вероятно, это стоило ему немалого напряжения мозговых извилин, у него даже пот на лбу выступил при изучении папалексиевского удостоверения личности. Наконец блюститель порядка отдал Тиллиму под козырек, дескать, ничего не поделаешь — необходимая формальность, и с сознанием выполненного долга вернул паспорт. Войдя в подъезд, Тиллим был ослеплен непривычно ярким освещением, но более всего его удивило другое: возле дверей на массивном казенном стуле чинно восседала консьержка. Это была седовласая бабуля в строгом черном костюме с тяжелым взглядом, в котором угадывались великие подвиги на поприще охраны порядка и безопасности, взглядом опытной работницы невидимого фронта. Чистота, царившая вокруг, навела Тиллима на мысль, что, наверное, выпустили Леонтия, повысив ему зарплату, и он стал выполнять свой долг с большим рвением. «Ходили мы по черной лестнице, теперь по парадной ходить будем», — подумал Папалексиев, еще не зная, к добру ли такая перемена.