Сегодня он пережил состояние, к которому прогрессивное и не совсем таковое человечество стремится на протяжении всей своей эволюции. Он читал чужие мысли, улавливал настроение неведомых душ и вполне мог бы претендовать на роль выдающегося диктатора своей эпохи. На самом деле, перспективы перед ним открывались заманчивые. Он мог бы, не теряя лучших лет жизни на учебу в университете и аспирантуре, сразу стать академиком: стоило только обменяться рукопожатиями с каким-нибудь ученым мужем, тут же ему передавалась масса самой свежей научной информации. Для него не составило бы труда вести любую самую сложную дискуссию в любой исследовательской области, так как, соприкасаясь с оппонентом, Тиллим заранее знал его аргументацию. Из него получился бы отличный следователь — ни один преступник не утаил бы от него своей вины. На дипломатическом поприще ему также был обеспечен успех — ни одному опытному государственному мужу не удалось бы перехитрить Тиллима. Он уже представлял себя и разведчиком, без лишних слов выведывающим тайны у врага, и королем психологической игры, которому известен каждый следующий ход соперника. Все это непременно стало бы реальностью, не потеряй Папалексиев своей телепатической способности так же внезапно, как ее приобрел. Утратив чудный дар, он опять ощутил себя обыкновенным человеком, таким, как миллионы окружающих, и это при том, что в его сознании уже возникли столь головокружительные планы! Единственным доказательством неординарности Тиллима были кусты роз на куче помоев да благоухавшая в его жилище одинокая алая красавица. Тиллим только сейчас ее обнаружил и поставил в граненый стакан, в центр стола. Судя по всему, розу оставила бабка Авдотьи в память о ночном посещении. «Как же это я раньше ее не заметил?» — удивился Тиллим и стал разглядывать цветок, поражавший воображение свежестью своих нежных лепестков, — казалось, что он только что сорван в райском саду. Тишина, одиночество и печаль делали Тиллима идеальным созерцателем-романтиком. Сама форма бутона, в котором сокрыта великая тайна рождения красоты, внушала ему мысли о вечности и сверхъестественном происхождении Вселенной. Он задумался о предназначении шипов при наличии столь прекрасного соцветия и поразился мудрому замыслу высших сил. Постепенно веки его отяжелели, мысли стали течь медленнее, и он почувствовал, что куда-то проваливается. Это погружение в зыбкие глубины подсознания сопровождалось каким-то монотонным пульсирующим звуком, который, приближаясь из неведомой дали, становился все отчетливее, и наконец Папалексиев различил в нем приятный женский голос, повторявший его собственное имя. Повторяемое на одной ноте мелодичное сочетание звуков, напоминающее настойчивую трель музыкального звонка, когда какой-нибудь упрямец непрестанно давит на кнопку в течение долгого времени, плавно преобразовалось из имени в гипнотический призыв: «Тиллим… Тиллим… Тиллим… илим… летим… летим… летим!» Устремившись на этот искусительный зов, Тиллим шагнул в бездну и… воспарил.
Никакие силы притяжения не отягощали его воздушного полета. Он чувствовал лишь холодное освежающее дыхание ветра и уходил в небо. Когда, раздвигая руками густой туман, Тиллим проплывал в курчавых пушистых облаках, они обволакивали его и мешали взлететь над ними, но чувство оторванности от тела было так велико, что, слившись с одним из облаков, очертаниями напоминавшим самого Тиллима, он пролетел над всем миром, то взмывая к ослепительно сияющему солнцу, то низвергаясь во мрак преисподней, и все это время в его ушах звучала божественная музыка, какую ему раньше не доводилось слышать. В эти бесконечные мгновения он был просто парящей в поднебесье духовной субстанцией Тиллима Папалексиева, внимательно разглядывающей с недосягаемой для других высоты земную поверхность. Отсюда она представлялась ему океаном крови, катящим пурпурные волны на бескрайних просторах. Опьяняющее зрелище оставляло соленый привкус на губах Папалексиева, а волнительный сладостный фимиам напоминал благородный аромат цветов, названия которых он никак не мог вспомнить.