Внезапно Тиллим столкнулся с каким-то туристом, словно выросшим из-под земли. Турист ничуть не обиделся и уже открыл рот, собираясь что-то спросить, но расторопный Тиллим опередил его с ответом, подробно объяснив, как ему удобнее добраться до Мраморного дворца. У гостя Петербурга от удивления глаза на лоб полезли, а Папалексиев, возликовав, подпрыгнул на месте, как футбольный фанат, дождавшийся наконец-то победного гола. Он убедился, что опять стал телепатом, и, охваченный эйфорией, рванул вперед с еще большим рвением: «Ну бабка! Ну волшебница! Не обманула ведь, старая! И что бы я без нее делал? „Только наматывая цепь повторений на вал судьбы, ты получишь доступ к счастью“ — ловко придумала. А в дневнике она еще писала, что ее роль обретала силу молитвы при многократном повторении, кажется, что-то в этом роде. Вот и прекрасно! Читать пьесы может каждый, бабка ведь просто набралась чужих мыслей и стала выдавать их за свои, приходя в творческий экстаз. А разве мой роман не способен приобретать чудодейственную силу, если его читать по многу раз? Да я просто чувствую, какой во мне огромный, нерастраченный резерв энергии и неутоленного желания. Вперед, спасать человечество! Да-да, я спасу весь мир! И как это я себя до сих пор недооценивал? Живу скромненько, храню свою тайну. Дальше так не пойдет — это нравственное преступление, великий грех: знать наверняка, что ты в состоянии помочь обществу, и скрывать свой талант, не терзаясь при этом муками совести. Надо немедленно начинать печататься: в мире неизвестно что творится, и я не имею права дальше молчать! Пусть люди читают мои романы и лечатся».
Как всякий прогрессивный диалектик, Папалексиев предпочитал экспериментировать на людях. У него не было сомнений в том, что секрет Авдотьиного искусства он познал и остается только применить собственный талант на этом поприще: «Безусловно, мой роман гениален. Я выдержал форму, стиль, сообщил тексту мощнейший заряд энергии. Он станет для читателя настольной книгой, молитвенником, и чем чаще читатель будет открывать его, тем большего добьется. И пускай критики попробуют придраться к моему творению — я им такие аргументы выдам, что они вовек пера в руки не возьмут. А что сказать, я знаю!» Папалексиев действительно знал, что сказать, ибо язык у него был подвешен неплохо, от творческих замыслов его просто распирало, да и вообще, теперь он, как никогда, был уверен, что талантов ему не занимать. Посему, кроме тяжелого бремени писательства, он взвалил на свои спортивные плечи еще и заботу дизайнера, зримо представляя, в каком виде его эпическое детище выйдет из стен издательства: «Хоть роман мой и небольшой, но книга должна быть непременно толстая, за счет многократного повторения текста. Это будет пухлый том, минимум страниц на пятьсот, причем на каждой странице будет напечатан весь текст — наверняка поместится, и выходит, что в одном томе роман повторится полтысячи раз, это по меньшей мере! Трудно даже представить, какая перемена к лучшему произойдет с тем, кто прочтет такую книгу от корки до корки хотя бы один раз».
Предаваясь мечтам, Тиллим набегал уже не один десяток кругов и останавливаться пока не собирался. Папалексиевский поток сознания тек в том же направлении: «А что, если придать книге форму круга? Окружность символизирует собой вечное движение, бесконечное повторение, значит, в круглой книге мысль будет приобретать динамику. Можно, кстати, и текст по кругу пустить. Неслабое изобретение!»
Тиллимова фантазия разыгралась не на шутку. Она на ходу подсказывала ему такие творческие замыслы, от которых кружилась голова: «Но одного романа, пожалуй, мало. Напишу целую серию, целый цикл, чтобы после меня в литературе осталась глубокая борозда, во всем отличная от соседних и неподражаемая по выразительности. Есть, например, многотомная „Война и мир“ или, скажем, „Тихий Дон“, а у меня будет свое грандиозное сочинение, на целую книжную полку. Романы — дело наживное, стоит только начать, а там попрет, как на дрожжах, тем более что и названия я уже придумал. Вот, к примеру: „Хором, навзничь и по порядку“ — сильно и звучит как предупреждение всему кровожадному бабьему племени. Да и мужикам на пользу — будут читать, ума набираться. А если вот так: „Прислониться к братской могиле“? Тоже наводит на размышление… Ну а каково „Провокатор“? Книга с таким наименованием, да еще в цветной обложке, просто обречена на успех у любителей острых ощущений. Наконец, можно сочинить масштабную автобиографическую эпопею под названием „В погоне за утраченным счастьем“. В общем, если аналитически поразмыслить, все сводится к тому, что я стану самым читаемым автором. Потом я собственноручно — сил хватит — экранизирую свои произведения, сниму не какую-нибудь мыльную оперу, а грандиозный по воздействию на умы фильм, в котором из серии в серию будут воспеваться одни и те же бессмертные идеи гуманизма, и таким образом, в мистическом смысле получится просто ядерная вещь. Тиллим Папалексиев произведет переворот в мировом кино. Круто!»