С этого момента, превозмогая головную боль, Папалексиев старался избегать опрометчивых прикосновений, обходил прохожих, соблюдая дистанцию и шепча про себя: «Нет, это слишком глобально… С этим я не справлюсь». В безбрежном океане людских забот он казался себе маленькой, беспомощной щепкой. То, что помогать людям — великое искусство, требующее особых душевных качеств, заменить которые зачастую не может и дар сверхъестественных сил, было для Тиллима открытием. Погруженный в раздумья, он брел по Невскому, но внезапно его внутреннюю сосредоточенность нарушили раздражающие вопли продавца лотерейных билетов, стоявшего в лучах раскаленного солнца рядом с ящиком, набитым заманчивыми пестрыми бумажками. Обливаясь потом, он заунывно призывал доверчивых горожан и развесивших уши гостей города попытать счастья, и те, как мотыльки на огонь, летели на его зов, набирая на мелкие деньги билетов в надежде, что хоть один из них окажется счастливым. «Сколько жаждущих счастья!» — поразился Тиллим. Он остановился и, затаив дыхание, стал наблюдать за работой распространителя. Казалось, что тот работает честно. А раз торговля честная, значит, успех Папалексиеву обеспечен — так, по крайней мере, он думал сам, устремляясь к живительному источнику несметных доходов, подобно тому как перешедший пустыню лев устремляется к первому же водоему.
Для полной гарантии финансового успеха Тиллиму нужно было совершить добрый поступок, и, оглядываясь по сторонам, он стал искать нуждающегося в помощи. Взгляд Тиллима упал на нищего с уродливо скрюченными руками и ногами, сидевшего в инвалидной коляске возле спуска в подземный переход. Укутанный в невообразимые лохмотья, без обуви, в разного цвета носках, с трудом опиравшийся на жесткие подлокотники кресла, болезненно морщась, он протягивал изуродованную руку. Не в силах равнодушно наблюдать душераздирающую картину, Папалексиев нагнулся к нему и заискивающе-вежливо спросил:
— Могу я вам чем-нибудь помочь? Позвольте сделать для вас доброе дело…
— Денег дашь? — нагло спросил нищий-калека сиплым, то ли простуженным, то ли пропитым голосом.
— Конечно! Для вас мне ничего не жаль. — Роясь в карманах, Папалексиев приговаривал: — Какие проблемы? Конечно же дам, как не дать — святое дело! — И, вытащив десять тысяч рублей, он положил их в грязную, заскорузлую ладонь.
Нищий же в этот момент закатил глаза под лоб, да так, что видны остались только белки, и принялся довольно проворно для своего плачевного положения креститься, что-то таинственно шепча, вероятно молитву. Папалексиев же, по простоте своей полудевственной души, умиленно глядел на спектакль, устроенный в честь его персоны и тех больших денег, которые он только что пожертвовал ради Христа.
После того как Тиллиму было обещано спасение души, много здравия и благоденствия, он вернулся к вожделенной лотерейной стойке. Купив билет, он отошел в сторону и трясущимися руками вскрыл… На мгновенье Тиллиму показалось, что небо упало, придавив его к земле. Шатаясь от тяжести пережитого потрясения, Тиллим все же доплелся до стойки и, купив второй билет, вскрыл его тут же… Уши и щеки Папалексиева стали пунцовыми, а душа закипела свирепым негодованием: вторая попытка выиграть была столь же безрезультатной, как и первая. Отвернувшись от распространителя билетов, он стоял, потупив наполнявшиеся слезами бессилия глаза. Отчаяние охватило его. Измученный и опустошенный, Тиллим опять подошел к нищему.
— Милейший, — сказал он калеке, — извините, я вам только что десять тысяч дал… Скажите, я вам сделал добро?
Нищий, оказавшийся ушлым малым, привыкший за годы своего печального ремесла к разного рода сюрпризам, подозревая, что у него хотят отнять пожертвованные деньги, завопил во все горло:
— Ты денег дал? Нет! Ничего ты мне не давал! Посмотри на себя: самодовольный и сытый… Такие, как ты, ничего не дают! Вы только обирать мастера, а не добро делать. Не приставай ко мне со своими деньгами, отойди от греха! Каждый может обидеть инвалида, оскорбить. Сейчас как дам костылем…