— Слушай, может, еще кого привести надо?
Озабоченный Тиллим не отреагировал на вопрос, но, давая себе установку, вполголоса произнес на родном русском:
— Мне нужно зарядиться!
Однако дотошный мураферк расслышал эти слова и тотчас перевел. Араб понял их по-своему:
— Уважаемый, все, что ты хочешь, хочу и я. Я у вас в стране гость, но ты гость в моем номере. Сейчас все принесут. Лангустов, устриц, икру, фрукты, сласти… Все, что пожелаешь!
В доверительном тоне Папалексиев объяснил:
— Понимаете, мне нужно уединиться!
— Пожалуйста! Всех сейчас отсюда выставлю и сам выйду. Закрывайся и кушай один, на тебя никто не будет смотреть.
— Нет! Мне уединиться нужно, — нетерпеливо гундосил Тиллим.
— Я понял, уважаемый! Ты не хочешь, чтобы кто-то следил за твоей работой? Правильно — никому не открывай тайну своего дара! Уединяйся, и никто не посмеет тебе мешать. Но знай — я отсюда тебя никуда не отпущу!
Мудрый шейх понимал, что Аллах послал этому неверному великий дар для того, чтобы он спас в чужой стране тезку самого Пророка, правоверного Мухаммеда Аль-Сабаха, а посему так неожиданно расставаться с Тиллимом шейх не собирался. Чтобы вымолить себе право отлучиться, Тиллим увещевал упрямого араба еще дольше, чем по поводу соприкосновения с женами. Однако и тут Папалексиев все же настоял на своем, а сдавшийся Мухаммед Аль-Сабах в конце концов заботливо проговорил:
— Чтобы ничего не случилось, поедешь с моей охраной. — И приказал вызвать автобус.
— Да я на своей машине… — попытался возразить Папалексиев, научившийся водить машину сегодня утром, после дружеских объятий с пассажиром-автолюбителем, доставившим его домой на «тойоте-карине» (до гостиницы Тиллим успешно доехал уже без посторонней помощи), но араб больше не поддавался ни на какие уговоры.
Мухаммед Аль-Сабах и два десятка здоровых, как на подбор, телохранителей спустились в холл и сосредоточенно ждали, когда подадут автобус. Наконец, не вытерпев томительного ожидания — будто это происходило не в блистательном Санкт-Петербурге, а где-нибудь в глубинке, — Мухаммед Аль-Сабах дал указания мураферку поинтересоваться транспортом. Подойдя к дежурному гаишнику, тот недовольно спросил, где автобус.
— Проезд автобусов к гостинице запрещен — это противоречит правилам дорожного движения. Вот видите: знак висит, запрещающий въезд? Убедились? — разъяснил милиционер.
Арабы возмутились, и больше всех, естественно, могущественный шейх. В негодовании он подозвал милиционера к себе:
— Мы желаем, чтобы автобус подъехал к гостинице! Почему нельзя подъехать? Мы так хотим!!!
Было заметно, что милиционер чувствует себя неуютно, однако он ответил так, как привык отвечать согражданам:
— Не положено! Правилами запрещено, законом!
Иностранца такой ответ нисколько не удовлетворил:
— Какой закон? Я в вашей стране гость, слово гостя — закон. На Востоке это каждый феллах знает! Я на личном «боинге» прилетел, а вы какому-то автобусу не разрешаете подъехать!
В соответствии со своей логикой гаишник бесстрашно ответил:
— У вас на Востоке аллах знает, а у нас начальство знает не хуже вашего аллаха, где можно автобус ставить, а где нет.
Успей побагровевший мураферк перевести эту реплику, и международного конфликта на религиозной почве было бы не избежать, но предусмотрительный Тиллим остановил его дружелюбным предложением:
— Да Бог с ним… с автобусом. И зачем его сюда подавать? Тут ведь до Невского два шага.
Возмущенный Мухаммед Аль-Сабах вынужден был согласиться, но все никак не мог успокоиться:
— Нет в России авторитетов! Где ваши мудрецы, где ваши почтенные старцы? Вещи пропадают! Полицейские за порядком не следят! Автобус к отелю подать не могут! Шайтан здесь хозяин!
Выйдя на Невский, Папалексиев и двадцать крепышей-охранников погрузились в автобус. Своих соплеменников Мухаммед Аль-Сабах напутствовал:
— Делайте все, что он станет делать. Следите за каждым шагом этого неверного!
Автобус остановился у Иоанновского моста. Совсем рядом, на противоположном берегу, высились массивные стены Петропавловки. Выйдя из автобуса, Тиллим оказался перед длинным рядом художников и торговцев русскими сувенирами. Они приняли важного господина в окружении большой группы азиатов за иностранца и стали приставать к нему, предлагая свой товар. Некоторое время Папалексиев с некоторым любопытством разглядывал разнообразную продукцию художественного свойства, провоцируя тем самым торговую братию выворачивать бездонные сумки, наперебой совать ему под нос свои произведения и питать надежду на их приобретение. Здесь были матрешки — карикатуры на властителей России от государей до лидеров последних восьмидесяти лет из коммуно-демократической колоды; ни с чем не сравнимые по своей пошлости пасхальные яйца, словно бы их снесла спятившая Курочка Ряба; кустарная мазня с обилием позолоты и лака, которая была задумана как икона Богородицы, на самом же деле изображавшая Вавилонскую блудницу; здесь был огромный выбор разных видов и модификаций двуглавых орлов: с коронами и без корон, с гербами и без них, похожих на хищных стервятников или на ощипанных куриц, и тут же, на одном лотке с гербами Империи, красовались буденовки с огромными кроваво-красными звездами… Словом, ярмарка была на любой вкус, точнее, на его полное отсутствие, а еще точнее — на потребу зарубежным туристам. После того как Папалексиев ознакомился с ассортиментом, представленным на лотках, на великорусском наречии, без малейшего иностранного акцента он промолвил: