Он с благодарностью помянул прабабку Авдотью, подозревая ее ревностное участие в своем спасении, машину же решил вести следующим образом: наблюдать за тем, как управляют другие водители, и повторять их действия. Однако оказалось, что этому правилу следовать не так-то просто: засмотревшись на какого-нибудь шофера, лихо крутящего баранку, Папалексиев отвлекался от того, что происходит на проезжей части, таким образом, переставал контролировать ситуацию вокруг своей машины и не справлялся с управлением. Пешеходы с любопытством наблюдали за «тойотой», которую кидало из стороны в сторону, из одного ряда в другой и в любой момент могло занести на встречную полосу или на тротуар. Видя эти безумные метания, можно было заключить, что какой-то изрядно подгулявший новый русский торопится на свидание с подружкой и не дай бог оказаться у него на пути. Соседние автомобили шарахались от бешеной иномарки, тормозя и уступая дорогу. Сигналя и шурша по крышками, «тойота» пролетела перекресток на красный сигнал перед самым носом у пешеходов материализовавшимся призраком роскошной жизни. Это Тиллим по простоте душевной вместо тормоза нажал на газ. Каким-то чудом автомобиль миновал набережную, при этом умудрился несколько раз выехать на встречную полосу, создавая одну за другой аварийные ситуации и радостно сигналя, очевидно, от сознания собственной неуязвимости и безнаказанности.
Конечно, постовые милиционеры пытались взнуздать шальной лимузин, однако тот игнорировал всякие действия гаишников и как ни в чем не бывало продолжал следовать своей дорогой на очень приличной скорости.
За Троицким мостом автомобиль резко свернул направо. При заносе он врезался в фонарный столб и застыл на месте. Выйдя из машины, взмыленный Папалексиев увидел, что здорово покорежил крыло. «На одном крыле не улетишь!» — с грустью заключил он. Оглядевшись по сторонам, Тиллим сообразил, что находится в непосредственной близости от загса, и сразу вспомнил, что обещал зайти к Авдотье, заключающей браки на небесах. Отпустив многоэтажную фразу по поводу ее бабки, он напоследок с таким остервенением пнул злополучную «тойоту», что едва не вывихнул ногу. Ковыляя по Петровской набережной в сторону Дворца бракосочетания, Папалексиев пытался разрешить сложную лингвистическую проблему: «Почему все же ругаются по матери, а не по бабке? Можно было бы даже по прабабке и так далее: чем больше „пра-“, тем сильнее ругательство».
Увидев Авдотью Троеполову, Тиллим отметил, что сегодня она как-то особенно хороша и в то же время выглядит необычно строго. По спине у него даже пробежали мурашки, но наглости это в нем не убавило. Улучив момент, когда Авдотья отдыхала после напутствия очередной паре брачующихся, Папалексиев подскочил к ней с выражением неизбывной тоски на физиономии и скорбным тоном заявил:
— Здравствуй, Авдотья! Вынужден тебя разочаровать, сегодня мы встретиться не сможем — у меня неприятности. Непредвиденные обстоятельства. Нужно срочно домой, а денег на такси нет, выручи, если можешь…
— А где мои конфеты? — с изумлением спросила внучка таинственной актрисы.
Тиллим, не ожидавший от нее такой осведомленности, растерялся:
— Постой! Какие еще конфеты? Откуда ты знаешь про конфеты? Ну да, я действительно хотел купить конфеты, но не успел — разные обстоятельства, понимаешь? А с чего ты вообще взяла, что я тебе конфеты должен?
— Так. Показалось, что ты хотел их мне подарить, — тихо произнесла Авдотья, протягивая Тиллиму деньги.
Он почувствовал, как краска стыда заливает лицо.
— Ну сдаюсь, сдаюсь. Осознал свою ошибку… Что поделаешь — забегался, закрутился… Но конфеты я обязательно занесу, вечером. Обещаю.
Издерганный, Папалексиев добрался до дома на такси. Он наконец обрел относительный покой — состояние, когда можно предаться размышлениям. Вспоминая события сегодняшнего дня, он теперь знал, кого следует благодарить за случившееся. История с конфетами была последним пунктом в мучительных раздумьях Тиллима, связанных с покушением на его свободу. Всякая попытка вмешательства в личную жизнь раздражала вольнолюбивого Папалексиева. Пробудившийся в нем сегодня воздыхатель Авдотьи Каталовой не желал быть игрушкой в чьих-либо руках и внутренне протестовал против любой опеки: