Ворвавшись в квартиру, Тиллим бросился к своей двери, метнув на нее грозный взгляд, полный такой ненависти, что Лева, сидевший в коридоре, сразу все понял, удалился на кухню и уже через несколько секунд с удовольствием протягивал решившемуся на крайнюю меру соседу здоровенный топор, который обитатели коммуналки изредка использовали для рубки мяса. Вдвоем, да еще с помощью тяжелого холодного оружия, с дверью расправились в два счета. Тиллим вошел в раж и хотел было изрубить ее в куски, подобно тому как мясник разделывает свиную тушу, но рассудительный Лева поспешил предупредить его, что дверь еще может пригодиться и что ее в ближайшее время опять придется навешивать. Тогда Тиллим решительно шагнул в комнату, вспомнив о вожделенной цели своего прихода. Перед ним на столе мертвым грузом лежала драгоценная кипа кредитных билетов банка России. Жизнеутверждающими манипуляциями рук он распихал деньги по всем карманам штанов и пиджака, после чего незамедлительно покинул квартиру, провожаемый восхищенно-завистливым взглядом Левы.
Тиллим вышел на проезжую часть в надежде остановить такси. Битый час, как нарочно, ни одна машина не реагировала на его отчаянные жесты. Все безучастно проносились мимо. Обстоятельства складывались так, будто бы сами высшие силы противились встрече героического Тиллима Папалексиева с несравненной Авдотьей Каталовой. Даже время, когда Тиллим наконец смог отправиться в ресторан «Невский», было на редкость неудачным для передвижения по городу — час пик. Тем не менее, когда к соседней остановке подошел автобус сорок шестого маршрута, Тиллим несколько воспрянул духом: «Сорок шестой точно идет в центр. Если выйти на Фонтанке, то до Пассажа рукой подать». И, успев заскочить в автобусное чрево, он всецело ощутил силу единой человеческой плоти, рождаемой в муках исполинским организмом общественного транспорта. Чувство локтя в этом единении являлось основным чувством. Еле дыша, со сплющенной грудной клеткой и отдавленными носками, в полуобморочном состоянии Папалексиев, подпираемый со всех сторон телами себе подобных, смиренно ждал своей остановки. Пожалуй, впервые он был рад, что телепатические силы покинули его, но воцарившийся в Тиллимовой душе покой оказался иллюзорным.
— Что вы ко мне прижимаетесь, на грудь давите! — услышал он визгливый голос грузной особы женского пола, увещевавший седого мужчину приличного вида, прижатого к ней спрессованными пассажирами. — Что вы за меня хватаетесь! Я дышать не могу!
— Всю жизнь мечтал встретить вас и к вам прижаться. Больно мне это нужно. Видите, мне держаться не за что.
— Это не значит, что за меня нужно держаться. Я, между прочим, женщина порядочная и вообще замужем!
— Да я за вас и не держусь, и ваше семейное положение меня совсем не интересует. А если вы такая недотрога, ездили бы в такси, — нервно огрызнулся мужчина.
Рассмотрев такое заявление как вопиющий факт ущемления прав женщины в общественном транспорте, тетка истерично заверещала, призывая кого-то на помощь:
— Ваня, Ваня! Меня бьют!
Тут Тиллим заметил, что из другого конца салона, раздвигая локтями пассажиров, как атомный ледокол, движется здоровенный мордоворот, очевидно муж пострадавшей, — роскошный типаж для реалистической картины под условным названием «Наших бьют!!!». Придавливая к полу несчастных узников автобуса сорок шестого маршрута, он плыл над их покорно склоненными головами. Когда этот вульгарный молодец добрался до горячей точки, все как-то сразу поняли, что сейчас неминуемо наступит порядок. Размахнувшись с большой амплитудой, Ваня сильно ударил. Послышался глухой звук. После этого в салоне воцарилась мертвая тишина, автобус даже остановился. Каждый пытался представить, что же сталось с пожилым мужчиной, на чью голову опустился мозолистый кулак человека из народа. Тишину нарушил все тот же противный женский голос: