Тиллим насторожился, приготовившись услышать самое неприятное.
— По их вызову явился человек и расплатился. Можете не беспокоиться — теперь все проблемы улажены.
— Какой еще человек?! Как он выглядел? Круглый и толстый? — разволновался Папалексиев.
— Нет. Маленький и лысый. Да вы не беспокойтесь так: я же говорю — все в порядке, — утешил его работник ресторана.
«Значит, приезжал Показуев», — отметил про себя Тиллим и, уничтоженный морально, словно хватаясь за соломинку, спросил уже сочувствующего официанта: — Она была недовольна, ругалась, наверное?
— О нет! — возразил тот. — Не знаю, кого из дам вы имеете в виду, но они сделали новые заказы из наиболее понравившихся блюд и увезли это все с собой. Мне показалось, что расстроены они не были. Поверьте моему опыту: женщины такого типа никогда не отчаиваются.
Папалексиев недоверчиво покосился на официанта и ретировался.
XXIII
Он брел по Невскому домой с сознанием безвозвратной утраты. Было ясно, что Каталова никогда не простит ему похода в ресторан за счет любовника своей подруги. Несостоятельных мужчин Авдотья презрительно называла «беспонтовыми», и, хотя Тиллим ужасно боялся этого определения, в устах жестокой возлюбленной ему теперь суждено было именоваться «беспонтовым Папалексиевым». «Как грустно! Как обидно! — жаловался он самому себе. — Не сбыться моей мечте, не стать мне ее фаворитом… Это все из-за проклятой старухи. Из-за кого же еще?» Размышляя о своей горькой доле, Папалексиев брел уже под аркой Главного штаба. На брусчатке Дворцовой — месте довольно ровном и уже высохшем после дождя, так что споткнуться или поскользнуться здесь было бы практически невозможно, — Тиллим вдруг потерял равновесие и упал. Ударился он совсем не больно, но когда поднимался, почувствовал на себе тяжелый взгляд богини победы с колесницы, венчающей россиевскую арку. Встав на ноги, Тиллим, напрягая зрение, вгляделся в бронзовый лик, и ему показалось, что Ника недовольно косится в его сторону. Попятившись, он уткнулся спиной в гранитный постамент Александрийского столпа и то ли от соприкосновения с камнем, то ли еще от чего почувствовал пронизывающий холод. Несколько мгновений Тиллим стоял, не отрывая глаз от греческой богини, пока не убедился, что Ника теперь уже в упор сердито смотрит на него. В этом гневно-прекрасном лице угадывалось поразительное сходство с актрисой Троеполовой, такой, какой она запомнилась Тиллиму по старинному портрету. «Что за чертовщина! Даже здесь она за мной следит», — подумал Тиллим, плюнул с досады на благородные камни Дворцовой и бросился куда глаза глядят, только бы забыть о тягостной опеке.
Непонятно, куда глядели Тиллимовы глаза, ноги же предательски несли его на Миллионную. «Видно, ничего не поделаешь: придется одарить Авдотью-внучку, чтобы задобрить Авдотью-бабку, — обреченно рассудил Папалексиев, вспомнив чей-то рассказ о том, как в древности приносили жертвы языческим богам. — К тому же я ведь обещал зайти, а заодно посмотрю еще раз портрет, и тогда станет ясно, кто на кого похож». Он заглянул в ближайший ночной магазин, где вооружился коробкой импортных шоколадных конфет, и только после этого направился в гости.
Авдотья Троеполова, увидев перед собой Тиллима, засыпала его вопросами:
— Откуда ты такой? Что случилось? Ты же насквозь промок! Ты что, в луже искупался?
— У меня сегодня скверный день — все наперекосяк. К тому же я упал… И вот результат, — виновато бормотал Тиллим, протягивая ей конфеты. — Извини, я всего лишь на минуту, хотел подарить тебе сластей…
— А давай-ка мы с этими сластями чайку попьем! — улыбнувшись детской улыбкой, предложила Авдотья. — Я тебя так не отпущу — и не вздумай возражать! Ведь ты же простудишься…
Перед обаянием, светившимся в обезоруживающе чистом взоре Авдотьи, Тиллим устоять не мог и согласился на чаепитие. В глубине души он ведь был неисправимый лирик, восприимчивый к ласке и доброму обхождению. Заботливая хозяйка подвела гостя к роялю и предложила помузицировать, пока она будет готовиться к чайной церемонии. Гость поспешил отказаться:
— Да нет, я, к сожалению, не в форме. Ночь не спал. И пальцы у меня не разработаны — не играл давно.
Авдотья, пожав плечами, ушла на кухню, а Папалексиев погрузился в изучение достопримечательных деталей интерьера.
Утром Тиллим проснулся от собственного крика, разносившегося под лепными сводами просторной залы, где он лежал в грязной, измятой одежде на кожаном диване.
— Беда-а-а-а! Беда-а-а-а! Авдотья, не надо! — надрывая горло, орал он.