Она понимающе кивает, и мы молчим. Я поднимаю глаза к небу, и мне уже кажется, что звезды светят ярче и острее, и то, что вокруг, и не свет, но и не темнота, а что-то новое, другое, чудное состояние воздуха, которому и названия-то нет. У меня словно открывается внутреннее зрение, глаза души. — И, я замечаю — впервые за долгое время, — что мне спокойно. Не хорошо, не свободно, а именно спокойно, какая-то благодать нисходит на меня, и я впервые в жизни понимаю, что значит покой. Состояние это дорого для меня.
— Не надо так уставать, — говорит она.
— Это жизнь, — отвечаю я и со стыдом замечаю в голосе учительские нотки.
И мне делается больно при мысли, что она заметит их. Но она не замечает — или делает вид, что не замечает. Я даю себе слово, что буду следить за собой, но тут же забываю о нем, нет-нет, вовсе не потому, что я такой легкомысленный, а потому, что рядом с ней невозможно помнить о прежнем.
Она смотрит на Луну, я чувствую, что надо нарушить молчание, и спрашиваю:
— Не мешают вам люди?
— Я привыкла, хотя они такие неуклюжие.
Я озадаченно молчу, недовольный определением своих собратьев.
А она продолжает:
— Если хочешь летать — лети. Зачем строить для этого корабли, тратить время, разорять землю?
— Люди не умеют летать.
— Когда человек рождается, он не умеет ходить, но учится. Он не умеет плавать, но учится. А летать люди даже не учатся, словно им это не нужно.
Я снова молчу, пораженный ее логикой.
— Странно, почему вы, люди, не летаете по ночам?
— Мы спим, — ответил я грустно.
Она рассмеялась:
— Хочешь, я научу тебя летать?
Я вздрогнул от ее вопроса, мне стало не по себе. Взгляд мой упал на ее руку, и мне показалось, что я чувствую ее холод, ведь там, на высоте, когда летишь на самолете, видишь снег на крыле — так морозно.
Она понимающе смотрит на меня и протягивает мне руку.
Я с удивлением ощущаю, что она горячая. Тепло ее растекается по моему телу, и я становлюсь легким, невесомым, и мне кажется, что у меня вырастают крылья за спиной. Я знобко подергиваю плечами и осторожно завожу левую руку за спину, — нет, лопатки остались лопатками, а не превратились в крылья. И я трусовато, но облегченно вздыхаю, повожу лопатками, словно сбрасываю с них воображаемые крылья. Взгляд моей гостьи чуть насмешлив, и я решаюсь назвать ее про себя ведьмой, выбросив из этого слова все презираемое прежде. Это просто имя — как Маша, Катя, Оля… Ведьма, Таня, Наташа…Как-то не помещается это имя в ряду человеческих имен, но что делать, другого ряда я не знаю. Обыкновенное имя, обыкновенная девушка, только летает… Впрочем, необыкновенная — эта не курит. Может, и туман всегда под Луной, думаю я, оттого, что ведьмы так злоупотребляют сигаретами, сидят, покуривают себе, беседуют о нас, людях. Посмеиваются, что бы еще такое учудить, на спутники и ракеты поглядывают, как на нежданных гостей. И я вздыхаю — сидят, сидят да что-нибудь придумают… Скука — двигатель прогресса, мысли, если хотите… ну не скука, а досуг, — как угодно.
Я еще никогда так не молчал рядом с женщиной. Прежде я чувствовал лишь пустоту от молчания.
— Ты должен научиться летать, — слышу я и понимаю, что слова эти относятся ко мне.
Я хочу ответить «да, конечно», но язык мой — на якоре страха.
Она приподнимается над балконом, нет-нет, не летит, а именно приподнимается. Уголки моих губ вздрагивают от радости, но я быстро понимаю, что улыбка эта — лишнее на моем лице, что она неприлична, наконец, глупа, но ничего не могу с собой поделать. «Блаженный идиот», — приходит мне на память вычитанная недавно фраза.
— Только ничего не бойся, — слышу я, — ничего не бойся. Это похоже на плаванье. Если ты умеешь плавать, тебе будет легко.
— Умею, — лгу я, но ложь эта честна и продиктована тем, что я хочу быть в глазах ведьмы лучше, чем есть на самом деле. Я не лгу, я фантазирую, как говорит один мой знакомый.
Она улыбается так, словно моя ложь ей приятна.
Я хотел полететь за ней, но волна неверия смыла мое желание. И тут чувствую, что земля отодвигается от меня, и мне хочется ухватиться за нее ногами, я дергаю ими в воздухе и вижу, что незнакомка с трудом сдерживает смех, начинаю злиться, и это отодвигает от меня возникший было страх.
— Хорошо, хорошо, — говорит она, как мать ребенку, который сделал первый шаг.
О эти первые шаги! И я начинаю думать о том, что важные миги своей жизни мы начисто забываем, сколько я, должно быть, перестрадал, когда делал свой первый шаг, как готовился к нему, собирая в кулак комариные свои силенки, да от одного того глубокого страдания можно было поседеть. Но я все, все забыл, начисто, память самых первых двух лет девственна. Да и вкус первого поцелуя своего я не помню. И так несется жизнь, что само слово «жизнь» превращается в понятие, и я замечаю мостовую, с которой мне придется вплотную познакомиться, если не удержусь в воздухе. Но я замечаю в воздухе уступ, за который можно ухватиться, — как на скале, и мягкие возвышенности, на которых можно отдохнуть, и все это только чуть покачивается от ветра.