— Вот он!
— Так близко? Дальше иди один. Не забудь оставить открытой дверь.
Он с неприятным вороватым чувством открывал дверь. Азарт тишины охватил и возбудил его.
Ольга пришла быстро, но и несколько долгих минут показались ему часом. Всякое движение за дверью было враждебным ему. То и дело в коридоре громким шмелем пролетал смех.
— Включи свет, — попросила она, освобождаясь из его рук.
Она прошла в глубь квартиры.
— А где особенности архитектуры? — услышал он.
— Какие?
— Девочки — налево, мальчики — направо, — засмеялась она.
— А, — он улыбнулся и показал.
Окна уже выбросили на мостовую квадраты света, и дом дышал вечерним воздухом, как человек.
Сейчас Матвей все хорошо чувствовал, видел — не сам, не один, в нем как будто жили много людей, и все их чувства соединились в одно и принадлежали Матвею.
— Халат в этом доме есть? — спросила Ольга.
Он принес халат, завидуя материи, которая сейчас обнимет Ольгу.
— Погаси свет.
Он послушался этого тихого, незнакомого голоса, отплывшего с ее губ.
Без света стало еще тише. Только редкие машины за окном напоминали, что они приехали в город. Темнота уничтожила обстановку комнаты, и возникло чувство спокойствия и простора — как в поле. Зрение его ослабло, может быть, потому, что все внимание ушло в ожидание чего-то резко нового, яростного в своей таинственности, того, что рождает человека на свет заново.
Ее голос возник неожиданно, словно говорила сама темнота:
— Мы вдвоем, и никто не войдет и не скажет: «Что вы тут делаете, такие-сякие?» Открой еще одно окно, душно.
Сколько людей разговаривают сейчас в темноте? О чем? Почему слова обычны?
Он боялся обернуться и смотрел в окно пустыми глазами.
— Что ты там увидел? Иди.
Счастье хлынуло неожиданно, наполнило всего и обещало быть в нем всегда. Он словно всю жизнь жил ради этих минут.
И вдруг все исчезло. Так человек умирает на глазах. Трудно было осознать столь быстрое изменение в себе. Особый вид пустоты заполнил легкие и мозг. Счастье обокрало его в чем-то. Единственном. Главном.
Будто невидимым насосом все высосали из него, осталась одна легчайшая оболочка.
Он двинул рукой и через ее вес вновь ощутил свою тяжесть, словно драгоценность.
Память вспыхнула неожиданно, озарив дорогое лицо. Он не скоро пришел в себя.
Потом ударила из засады мысль: у нее уже было так. С кем-то, не с ним… Значит… Ничего это не значит… — оборвал он себя.
Ольга смотрела на него новыми глазами. В них были и отчуждение, и удивление одновременно. Она приподнялась на локте, всматриваясь в его обнаженные глаза.
— Не думай обо мне плохо, — осторожно скатились на Матвея искренние слова.
Он коснулся щекой ее плеча, гладкого, как выброшенный морем камень, потерся.
— Ты оброс.
— Даже волосы тянутся к тебе. Прятались в щеке, а теперь вышли к тебе.
— Не забудь побриться утром.
Он вспомнил, как однажды, в детстве, найдя на берегу камешек, положил его солнечной стороной на щеку и долго так лежал, пока тепло лучей, спрятанное в глянцевом камне, не растворилось в щеке. Он выбросил тот камень в море чтобы никто на него не наступил.
Воспоминание это тут же провалилось, как тот голыш в воду.
Они заснули одновременно и проснулись одновременно, потому что были одним существом.
За завтраком она сказала ему:
— Мне надо будет ближе к вечеру навестить подругу.
— Надолго? — он не мог скрыть своего огорчения.
— К семи пойду. Часа три пробуду. И ты сходи куда-нибудь.
Да он и секунды не смог бы пробыть в этих стенах один, ведь стены как люди, они все помнят.
— Хорошо, — только и оставалось ответить ему.
Днем они купили арбуз, дыню и многое другое и устроили пир.
Он проводил Ольгу до метро и понял, что идти ему некуда.
Матвей позвонил Серегину. В школе они сидели за одной партой — и многие считали их друзьями.
— Какими судьбами? — поинтересовался приятель.
Матвей объяснил, что приехал из лагеря на день.
— Правильно сделал, что позвонил. Столько времени не виделись. — Обряд слов кончился. — Ты занят?
— Нет.
— Дуй ко мне.
— Дую.
В подъезде пахло краской.
Вместительный лифт, недовольно гудя, поднял его на шестой этаж. Стены лифта были расписаны городским фольклором, и самая невинная надпись была сделана нетвердым детским почерком: «Кузикин дурак, потому что отличник».
Серегин быстро открыл дверь.
— Чао, бамбино, — протянул он руку.