— Давай вернемся, — сказала Ольга.
Он молчал, и она подумала, что ему хорошо здесь. Справа от них мрачнело давно срубленное дерево. Они подошли к нему.
— Ну давай сядем.
Они сели.
— Зря мы сюда пришли.
Вышла на поляну луна. По стволу сосны будто катилась вода — таким ярким стал лунный свет. Лес потерял свою мрачность.
Матвей встал.
— Не зря. Давай найдем шалаш. Я сегодня строил с ребятами.
Они быстро нашли шалаш, он остро пах смолой, с трудом втиснулись в него. Сквозь плохо сделанную крышу за ними подглядывали звезды.
И снова — город. Но Матвей уже не вернется в лагерь… Как скоро пролетели светлые и легкие, подобно каплям грибного дождя, дни. Детсад еще не вернулся.
А дни без Ольги стали пыткой. Тягучие минуты опутывали воспоминания, на подступах к сердцу теснились нелепые мысли. Он высчитывал часы до приезда Ольги — оставалось три дня: это сорок восемь часов, огромная пустыня времени.
Ольга позвонила ему только на второй день приезда. В трубке звенел ее новый, городской голос:
— Привет.
— Привет, — радостно ответил он.
— Вот я и приехала.
— Я хочу тебя видеть сейчас.
— Сегодня я не смогу.
— Почему?
— А такие вопросы задавать нельзя.
— Встретимся хотя бы на час.
Трубка молчала, словно Ольга раздумывала, потом он услышал уверенное:
— Нет, сейчас я не смогу. Много дел. Давай завтра, согласен?
— А что мне еще остается?
Сквозь мембрану слышалась музыка.
— У тебя весело? — спросил он.
Ольга заговорила быстрее:
— Завтра я еду получать деньги, давай встретимся у автобусной остановки, помнишь, я тебе рассказывала.
— Я помню все, что ты говорила.
— Так уж и все?
— Почти, — сознался он.
— Значит, в два. Ты сможешь?
— Да.
— До завтра.
В трубке слышались гудки, и он долго держал ее в руке, словно в ней мог еще ожить голос Ольги. Счастливы люди, которые кладут телефонные трубки первыми.
Он отпросился с работы и приехал первым.
— Поцелуй меня быстро, — подошла Ольга.
Когда он поцеловал, она спросила:
— Как провел без меня время? Только скорей, у меня замок в двери сломался, слесарь должен прийти.
— Плохо провел без тебя время, — улыбнулся он.
— И поэтому ты улыбаешься.
— Нет, не поэтому.
Разговор их порхал между воспоминаниями, рассказами Ольги о детском саде. Минут через двадцать Ольга сказала:
— Мне пора.
— Я тебя провожу?
— Не сегодня, — она улыбнулась. — И не смотри букой. — Она чуть тронула его щеку, и он остался один.
Он смотрел ей вслед, и она ни разу не обернулась. Шаги ее были быстрыми и уверенными. У нее была походка спешащего человека, а ему некуда было идти.
Он сидел долго и вдруг снова увидел перед собой Ольгу.
— А я оглянулась перед входом в метро, ты как-то ссутулился, словно маленький старичок. Ну что мне с тобой делать?
— Выходи за меня замуж.
Она внимательно посмотрела на него и села рядом.
— Дурачок ты мой, — сказала она, взъерошив его волосы.
— Почему?
— У нас не может ничего получиться. Не моргай так глазами, ты хороший, очень хороший.
Он думал, что хорошо сидеть на пустой скамейке — никто не мог заглянуть в глаза и увидеть, как тебе плохо.
— Если бы у меня была младшая сестра, я бы тебя с ней познакомила… Пойми, для семейной жизни мало одной любви. И люди мы совсем разные. Лагерь кончился, и мы снова станем другими, да?
— Нет.
— Поймешь все, когда будешь старше. — Она поднялась: — Можешь проводить меня до метро. Ну, вставай, чудище ты мое.
Они доехали до ее остановки.
— Все, — сказала она, — дальше меня не провожай.
Он чувствовал пустоту в том месте, где всегда стучало сердце.
Ольга позвонила ему через три дня, назначила свидание у метро, но пришла с опозданием.
Они поехали к Матвею — родители еще отдыхали, но через день должны были приехать.
Они виделись еще несколько раз. Улица стала их домом, и в этом доме становилось все холоднее. От встреч не веяло радостью, вездесущая печаль разделяла их то словесными паузами, то холодностью губ, то страхом быть откровенными. Ему все больнее было осознавать, что она тяготится короткими встречами с ним, и появилась уверенность, что у Ольги есть и другие интересы, более глубокие, чем он. Его открытость и откровенность стали казаться ему жалкими, мысли его виделись ему очень старыми, в ее присутствии он вдруг становился сдержанным, мучился отдаленностью Ольги и подавлял в себе нежность к ней. Они порою подолгу разговаривали как люди, ничем не связанные. Его стал раздражать новый перстень на пальце Ольги — она всегда жаловалась на отсутствие денег.