Еще вокзалы хороши тем, что никто здесь не обращает на тебя внимания: слишком мало у всех времени.
То и дело в громкоговорителе оживал голос, и все замирали, прислушиваясь. А Матвей был единственным, кто не подчинялся этому торжествующему голосу, царившему над разноликой толпой.
Без Ольги город осиротел. Было физическое ощущение времени — оно словно стена, Матвей никогда не думал, что минуты могут быть так длинны. В эти дни он особенно ясно заметил, как много в городе деревьев, словно вытесненный лес оставил среди домов свои глаза, чтобы следить за поведением людей. Он представлял, как едет Ольга, смеется, и в нем росла ревность. Она сменялась болью. Боль всегда приходит на место ревности. Матвей прислонился к тугой рябине, почувствовал ее гладкость, нежность, и боль тихо выходила из него, точно ствол вбирал ее в себя, и листья становились все желтее и желтее, отягощая ветви.
Если бы Ольга была с ним!
Воскресная электричка, может быть, та самая, которая увозила впервые Матвея и Ольгу в город, быстро разрывала осенний воздух. Все напоминало лето, только не надо было спешить к утренней линейке. Пятнистые леса выходили к рельсам. Выглядывали счастливые домики из желтой листвы.
Приехали. Толчок памяти. Грусть? Слишком многое называют этим словом. Мы пользуемся словами, давно придуманными людьми для своих чувств, но тех, прежних чувств нет и в помине, наши чувства совсем другие, а словами мы пользуемся прежними…
У лагеря было странно тихо. Выбежали две ленивые собаки, залаяли. Вышла женщина из сторожки:
— Вам что здесь нужно, ребята?
— Мы тут вожатыми работали.
— У кого?
— У Громова Владимира Ивановича.
— За грибами приехали? — сторожиха смягчилась.
— За грибами.
— Грибы есть. Листвы вот много. В самый листопад вы, ребята, попали. Вам бы неделькой раньше приехать. Теперь глаза сломишь, пока найдешь что-нибудь.
— Глаз не жалко, были бы грибы, — ответил Юра.
Им хотелось, перейдя лагерь, быстрее уйти в лес, но женщина оказалась словоохотливой:
— Часто старые вожатые по грибы приезжают. И из детского сада ездят.
«Может быть, и Ольга была?» — подумал Матвей.
Сторожиха продолжала:
— Клавка, может, знаете, нянечкой в детском саду работала. С мужем они приехали ночью, переночевали у меня и сегодня с утра в лес закатились. До солнышка — вот когда надо приезжать.
Они прошли мимо домика, в котором работала Ольга. Что-то тяжелое стронулось в Матвее, поползло к горлу. Он сел на сложенные у дороги бревна, лицом к этому дому. Никакой сейчас не сентябрь, а лето, и тихий час над лагерем лежит и вот-вот закончится, и Ольга выйдет со своей группой на поляну, и он увидит ее, увидит!
Дятел вдруг застучал: «О-ля, О-ля, О-ля…»
— Оля, — вырвалось из Матвея, и Юра посмотрел на него как на сумасшедшего.
Окна клуба были заколочены крест-накрест. Клуб напоминал слепого. Гипсовый пионер отдавал салют. Прошли клуб и подошли к бассейну, разбрасывая листья ногами. Работали два фонтанчика воды, делая чувство пустоты глубже.
Знакомо заскрипела калитка, когда они ступили на территорию детского сада.
Трехногий стул лежал у забора. Матвей приставил его к стене. Тронул окно — закрыто. Комната, где он бывал столько раз, пуста. Стены — голы. Обрывки газет на полу. Дверцы старого шкафа открыты, и распахнута дверь в коридор. Кажется, еще вчера привела его Мила в эту комнату, а уже сейчас не было ни одного следа Ольги. Другие воспитательницы приедут сюда на следующий год, наполнят собой маленькое пространство между стенами, будут думать, разговаривать, смотреть в одушевленную глубину леса. Чужие будущие слова уже сейчас покушались на его право любви.
Матвей соскочил вниз. Пустой дом. Голые деревья. Пустынная дорожка. Он быстро догнал Юру.
Что может сравниться с первыми двумя неделями осени? Сколько в них бодрости, здоровья, тепла. Сколько сил пробуждают в нас эти дни. Сквозь пронзительный воздух видно очень далеко, птицы исчезли, и тишина притаилась на ветках. Чистый, режущий простор, ветер бодрит крепче стакана крепкого чая, и все вокруг приобретает новизну, даже чувства. И только жаль, что много, слишком много паутины сверкает между веток, неприятно ложится на руки и лицо. Вот очень длинная ниточка тянется от кустика до вершины сосны, и конца ей не видно, и ветер натягивает ее, но не рвет, не уносит ее с собой. Осень сняла зеленую занавеску лета и вместо нее повесила свою любимую желтую. Какое бледное, изношенное птицами небо.
Они знали грибные места.
Потом они поели и лежали молча, глядя в небо.