При этой мысли одежда ее словно обрела вес свинца и заставила своей тяжестью принять быстрое решение — в ванную.
Она почти бегом миновала комнату и оказалась в нужном месте. Небольшое пространство успокаивало ее, и эта успокоенность как бы свидетельствовала о верности ее действий. Она бросила одежду в ванну и испытала облегчение, почти такое же, как и там, в парке, когда послышались спасительные голоса запоздалых прохожих. И тут же испугалась, что гореть ничего не будет, стала вытирать края ванны полотенцем, но вспомнила, что тут, под ванной, есть пузырек ацетона, достала его и вылила на ненавистную одежду. За спичками пришлось пойти на кухню, она совсем забыла о том, что муж здесь же, в этой квартире. Его как бы не было никогда. Она вынула сразу три спички, зажгла их и бросила их в одежду. Пламя окутало материю не сразу, как бы нехотя, и стало жевать ее своими безжалостными челюстями, и Ольга подумала, что вот такими же челюстями сжевали бы ее в этом ненавистном парке с немыми свидетелями — деревьями и мужем. Да, да, мужем, вспомнила она, у нее есть муж, с которым она была там, который тоже следил за ней и мог подумать, что ей хочется, чтобы ее толкнули на росистую траву, как в пропасть, из которой никогда не вырваться. Она смотрела на огонь с пьяной радостью в глазах, готовая шагнуть в это пламя, если бы была возможность сделать так, чтобы навсегда выкинуть случившееся из жизни. Огонь приковал ее взгляд своими дикарскими плясками, ей казалось, что он хочет что-то сказать ей, объяснить в ее жизни, но что? Он манил к себе, звал сделаться частью его самого, такого прекрасного и вечного.
Незаметно она стала разговаривать сама с собой, внимательно прислушиваясь к своим словам. Она поначалу не понимала, что это говорит она, ей казалось, что рядом с ней находится другая женщина, попавшая в такую же грязную историю. Она причитала:
— Моя Машенька родится и будет знать, что с ее матерью случилось. С ее единственной мамочкой. Она там лежит в моем животике и уже помнит все, что со мной случилось, это я не убергла ее от ужасного, я одна. Как же ей жить-то будет тяжело на свете. За что ей такое испытание, лучистому моему ребеночку, чистой девочке моей, чистому моему солнышку?
Ольга ощутила слезы на щеках, подняла жалким виноватым движением руку, чтобы стереть их, и тут только как бы услышала отголосок слышимых слов в себе и поняла, что слезы, которые она отирает, — ее слезы, а слова, которые она слышала, — ее слова и что она одна-одинешенька на всем белом свете такая несчастная. И жалость к себе самой, усиленная жалостью к ее будущей дочке, к ее Машуле, захлестнула ее, понесла в своем бурном потоке через годы прежней жизни, бросая на уступы обид.
Она уже совсем не понимала, сколько прошло времени с того момента, как оказалась в ванной комнате, да это было и неважно совсем ей, не имело теперь вовсе никакого значения, потому что она не представляла ничуть дальнейшей своей жизни, все будущее было сведено в одну мысль о невозможности существования с той нестерпимой болью, которая открылась теперь в ней. Ольга сидела на краю ванны и раскачивалась, точно эти движения могли хоть немного уменьшить ее страдание, ее закрытые глаза дрожали, точно готовые вот-вот выпасть от непривычного напряжения, и вся ее жалкая, скомканная какая-то фигура выражала ужас перед прежней жизнью и невозможностью существовать дальше, как существовала прежде, — ходить на работу, есть, разговаривать, смотреть телевизор. Мрачность ее души, казалось, погасила свет в ванной комнате. Ольге было черно.
Потом она отворила глаза и стала что-то внимательно разглядывать, видимое лишь ее воображению. Точно это ее горе выросло перед ней. Вдосталь насмотревшись, Ольга тяжело поднялась, наткнулась на стиральную машину, сильно ушиблась, но не почувствовала ушиба и ощупью, усталая от непомерной работы души, вернулась в комнату, убила свет в люстре и подавленно спряталась в одеяло темноты. Тело ее все не могло найти себе места. То казалось, что сквозь простыню что-то давит, хотя ничего не давило и давить не могло, то чувствовалось, что с одного края кровати было холодно, а с другого жарко. Наконец она перестала ворочаться, заняв положение, казавшееся удобным, но сон забыл о ней.
Слышалась нудная работа часов, требовательно призывающих к себе слух. Ольга тут же вспомнила, что подарили их на свадьбу, и эта мысль снова прервала пришедший было к ней покой. Она рванулась, запуталась в одеяле, освободилась от него и резким движением сорвала часы со стены. Она сорвала эти часы как сгнивший плод с дерева, выбежала на балкон, и часы полетели вниз. Она услышала, как все ее прошлые семейные счастливые минуты расшиблись об асфальт, растеклись по нему, словно вода, и навсегда ушли в землю, привыкшую вбирать в себя все, что отдавали ей.