В этот момент остановился частник, она в последний раз оглянулась на подъезд и села в машину. Та тронулась с места, и Ольге подумалось, что никогда уже ее не опутают события, подобные ночным.
Перед дверью в родительскую квартиру Ольга испытала вместе с радостью и новое чувство тревоги. Как она объяснит все родителям?
— Иди открой, — вздрогнув от звонка, произнесла Мария Ильинична, мать Ольги, обратившись к мужу, досматривающему футбол после программы «Время».
Супруг нехотя поднялся с кресла, раздраженно нащупал ногами тапочки.
Мария Ильинична, вопросительно подняв брови и чуть выпятив вперед губы, размышляла: кто бы это мог стоять за входной дверью? Решила — соседи — и опустила брови.
Петр Иванович глянул в дверной глазок, и тут же резко звякнула цепочка в его вздрогнувшей руке.
Нет, он не ошибся — перед ним стояла родная дочь.
Рядом с дочерью стоял чемодан.
— Ты что? — растерянно выговорил Петр Иванович. Ольга ничего не ответила и прошла в квартиру. Ее оскорбил вопрос отца. Ему пришлось взять чемодан, и все это случилось так быстро, что он не успел даже подумать: почему дочь пришла вдруг с чемоданом? Услышав в комнате всхлипы, он оставил чемодан в коридоре, вошел и увидел дочь плачущей, прислонившейся к плечу матери. Спина Ольги вздрагивала, из-под свитера выпирали лопатки, и это делало дочь особенно беззащитной.
Догадавшись, в чем дело, Петр Иванович стоял молча. И Мария Ильинична поняла все, она гладила дочь по спине, успокаивая ее. Отец вспомнил, как дочь получила первую двойку и вот так же рыдала, а мать утешала ее. Он тогда подумал, что двойка кажется дочери неисправимым горем. Теперь двойку дочери поставил кто-то другой — и исправить ее, наверное, нельзя.
Петр Иванович, трудно переживший не так уж давно желание молодых жить отдельно, за это тяжкое время стал отвыкать от Ольги. Виделись они редко, дочь приезжала скорее не в гости, а за деньгами. От него ушла девушка, вернулась женщина, и эта женщина плакала сейчас.
Петр Иванович стоял у окна и смотрел на дочь. Он инстинктивно отошел с середины комнаты, как бы давая женщинам простор для их страдания.
Горе, которое Ольга несла в себе и которое казалось ей необыкновенно большим из-за того, что это горе — ее горе, внезапно схлынуло, как большая волна, обнажив прошлое — прибрежные валуны. Ей захотелось оказаться в своей квартире, где все до трещинки было ей знакомо, а не в родительской, от которой она давно отвыкла. Она представила, как будут обсуждать на работе ее развод, как внешне будут ей сочувствовать, и она вспомнила, как сама вела себя в подобных ситуациях: пострадавшей всячески старались оказать помощь, окружали явной, унизительной заботой, а сама она, словно не чувствуя своего унижения, направо и налево делилась сокровенными семейными тайнами, о которых и не заикнулась бы в иное время, и выглядела жалкой, порой мелькала мысль, что она рада вниманию людей, которые прежде и слова бы с ней лишнего не сказали, и испытывала от этого пренебрежительного внимания удовольствие.
Мысли захлестывали одна другую — по дороге к родителям Ольга представляла себе, как смело и чистосердечно расскажет на суде все, и мужу будет стыдно, стыдно, стыдно, и он не сможет этого скрыть. Теперь в родных и вместе с тем забытых стенах она осознала, явственно ощутила ко всему привычный взгляд судьи — в полном убеждении, что это будет непременно женщина, думающая о собственных домашних обязанностях, разбирающая подобные дела автоматически, уставшая от их похожести, мелкости, глупости, наконец, ибо кто, в сущности, может помочь двоим, если сами они себе помочь не могут.
Если бы Ольгу сейчас спросили: любила ли она мужа и любил ли он ее, лицо ее выразило бы удивление: коли они поженились, то, значит, любили друг друга, а как же иначе? Мысль о том, что любовь могла пройти и что женятся, как правило, не по любви, а по увлечению, была ей неведома.
Она так привыкла к мужу, что явственно поняла невозможность жизни отдельно от него. Она была почти равнодушна к своей работе, у нее не было интересов, которые могли бы ее захватить в свободное от работы время, и целиком принадлежала семье. Теперь, вырванная обстоятельствами из привычной атмосферы, она сама себе казалась пустой и бездушной. И эти пустота и бездушность диктаторствовали, заставляя ее вернуться домой. Но если она теперь же вернется — а именно такое желание поглощало ее все больше и больше, то какой смешной она покажется мужу, матери, скорбно дырявящей ее своими глазами, отцу, с не замечаемым прежде равнодушным выражением лица смотрящему на нее. Ее кольнуло, что во взгляде отца не было того полного сочувствия ей, какое было у матери, и разрасталась в ней обида на отца.