Он надеялся, что найдет выход из создавшегося положения, пытался напрячь мозг, но ощущал в голове водянистую тяжесть.
Ему захотелось, чтобы кто-нибудь пожалел его. «Как далеки люди друг от друга, — подумал он, внутренне съеживаясь. — Живешь с ними рядом, а все равно один. Пока о себе не думаешь, забываешься с ними, а ударит беда — словно один в лесу ночью идешь».
Вскоре он забылся в работе, потому что хотел в ней забыться. И только к концу рабочего дня вспомнил, что нужно ехать к бывшему зятю, — теперь ему казалось, что он бывший, — объясняться, попытаться помирить детей. Ну каких, спрашивается, детей — взрослые уже они люди, черт бы их побрал.
«Почему я? — думал Петр Иванович в метро. — Одна вышла замуж, не спрашивая совета, другая поддержала брак. Теперь я должен брать на себя моральные трудности, связанные с этим делом. За что?»
Хотелось поехать домой и высказать все это, но он знал, что, как только увидит жену и дочь, все слова у него пропадут.
По мере приближения к дому, где жила дочь с чужим ему человеком, странное волнение селилось в нем. Он пытался заставить себя забыть давящие душу мысли, но ничего не получалось, наоборот, мысли становились тяжелей и настырней, они текли ровной полноводной рекой, и невозможно было остановить их.
Петр Иванович трясся в автобусе от метро «Динамо», видел в окно парк, где все случилось, видел гуляющих детей за деревьями и вновь пытался успокоить себя, и вновь из этого ничего не получалось, ибо его мучила мысль, что человек, живший рядом с дочерью, нанес дочери, а значит, и ему оскорбление, которое невозможно ни простить, ни забыть. И закон не предусматривал зятю наказания.
Если бы от Петра Ивановича зависело, жить зятю или не жить, и если бы он был уверен, что никто не узнает о его решении, он выбрал бы смерть этому человеку без душевных колебаний.
Выйдя из автобуса, Петр Иванович пошел медленно, отдаляя встречу.
Его догнал смех. Он понимал, что смех не имел к нему никакого отношения, но он сморщился от чужого смеха. Казалось, стоявшие на остановке люди узнали о его горе и злорадствуют.
Наконец подошел к нужному дому, и сердце дало о себе знать, забилось сильнее, и невидимое препятствие выросло перед ним. И больше всего хотелось повернуть назад, побежать, и невозможность сделать это вылилась в ярость против себя. Всю жизнь он был под каблуком жены, избегая ссор, старался как лучше, и вот вся прежняя жизнь, раньше наполненная осознанным смыслом, превратилась в пустую и ненужную вещь, которую можно выбросить, как истрепанный веник.
Одиночество было единственным чувством в нем, и оно давало направление всем мыслям.
Лифт пришел бесшумно, тихо затворились двери. Казалось, угрюмая, неведомая сила вела его весь день, чтобы посадить в лифт и оставить там навсегда.
Раньше, приезжая в гости к дочери, он любил минуту-другую постоять перед дверью, было приятно слушать голоса дочери и ее мужа, и, подсознательно повинуясь привычке, он остановился перед дверью.
Он долго звонил, с усилием вслушиваясь в тишину за дверью.
Нет, он не вернет дочь этому человеку, не вернет никогда!
И слава богу!
В ту злополучную ночь Андрей не уснул, а провалился в сон. Ему виделись картины одна страшней другой, и все они были связаны с ночным ужасом. И проснулся он после одной из таких сцен с криком.
Он вспомнил, что у ночного метро кошка перешла дорогу, и его услужливый трусливый мозг нашел в этом причину случившегося.
Вставать не хотелось.
Зачем?
Зачем ему все теперь нужно? Он вспомнил все еще раз, и теперь, при свете дня, его трусость показалась ему еще более обнаженной, чем ночью.
«Во всем, что произошло ночью, виновата жена — не скажи Ольга о своем желании пойти парком к дому, ничего бы не случилось», — подумал он. Но и эту возможность совесть отмела без доказательств. «Я, я, я» — стали стучать молоточки в его теле, «я, я, я» — отвечали им другие молоточки, и уже десятки, а вслед им и сотни молоточков стучали одно и то же, как бы радуясь создаваемой ими какофонии звуков. Однако скоро слух различил в них определенный порядок. И Андрею казалось, что порядок этот продиктован желанием совести отомстить ему за попытку обмана ее, надругательства над ней. Потом молоточки превратились в молотки, и тяжелые их звуки долетели до самых отдаленных закоулков тела, оно показалось ему уже огромным государством, во всех концах которого звучали невообразимые колокола.