Смерть не казалась ему страшной еще и потому, что не несла пока физического испытания, но несла избавление от мук, она была скорейшим разрешением от боли.
Андрей сел писать предсмертное письмо. Все страницы, написанные им за свою жизнь, не принесли ему такой глубинной радости, как это послание. Он напрягал губы, выводил слова, сладко перечеркивал их. Наконец он дописал, аккуратно переписал, разорвал черновики. Он не чувствовал, что и теперь его каждое движение и почти каждая мысль были продиктованы любовью к себе. Письмо он аккуратно вложил в диссертацию, но так, чтобы оно было видно, чтобы все заметили его предсмертное послание.
Уже был поздний вечер. И тишина приветствовала небо и звезды.
Андрей вышел на балкон.
Ему послышалось, как всхлипнула дверь.
Дул сильный ветер.
Андрей увидел, что звезды горят так, словно понимают его и приветствуют его решение.
Небо и звезды все видели. Только небо и звезды, холодные и нелюдимые.
И тут густой, всепроникающий и всевладеющий страх обуял его.
Его стошнило.
Он вернулся в комнату, достал письмо, перечитал его, поцеловал, прослезился и спрятал в надежное место.
Когда через час вошла Ольга, вернувшись от родителей, она увидела, что он перелистывает диссертацию — словно молится на нее.
Они пили чай равнодушно, как обреченные люди, понимающие, что лучшая часть их жизни миновала безвозвратно.
Эта ночь была первой ночью их новой жизни.
Тьма отрезала от них прошлое.
Без обманчивых мыслей и красивых слов они поняли себя до конца и, поняв, узнали, что нужно им в этой новой жизни и от чего отказываются они, и не требовали друг от друга большего, чем могла дать высыхающая душа.
Утром солнце взошло и вновь убедилось, что ничего не изменилось на этой земле.
Рассказы
Ох уж это высшее образование!
— Наденька, хоть чайку попей, соскучились мы по тебе, — говорила с тяжелой стариковской тоской Анна Петровна, обращаясь к дочери и заглядывая ей в глаза.
— Кариночка, нам пора домой, — словно не слыша ее, обращалась Наденька к своей дочери, которая была в гостях у бабушки.
— Ну, погоди, мамочка, — отвечала Карина Надежде Сергеевне, не поднимая взгляда от кукол. — Я же еще хочу поиграть.
— Кариночка, нас папа ждет, — Надежда Сергеевна исчерпала уже все аргументы.
— У папы есть машина, пусть он с ней играет. А я с куколками играть буду. Посмотри, какие мы куколкам платья пошили.
— Кто — мы? — мать пронзительно глянула на Карину.
— Ну как ты, мамочка, не понимаешь? Мы — это я и бабушка. Дедушка не умеет куколкам шить! Он их лечит.
Надежда Сергеевна плотно сжимает губы, отчего подбородок ее, и без того маленький, делается еще меньше. Она молча смотрит на мать и подавленного отца — они кажутся ей сумасшедшими. Ей хочется высказать эту мысль вслух. Она представляет, как сделает это, как вытянутся лица родителей, и ей становится весело:
— Кариночка, мы дома поиграем.
— Кто — мы? — повторяет девочка заученные слова. Лицо ее взволнованно — она искрение играет со своими куколками, представляя их разумными существами. Глядя на ее изменчивые черты, кажется, что она произнесла запомнившиеся слова сознательно, желая уколоть мать. Но тут же она забывает о своем вопросе.
Надежда Сергеевна отвечает дочери через силу:
— Твои папа и мама.
Этими словами она как бы отделяет себя от дома родителей, и бабушке хочется сказать, что у них тоже — дом Карины. Но она боится возражать дочери — знает, что за этим последует рассуждение дочери о том, как правильно воспитывать ребенка. У Надежды Сергеевны так же, как у многих молодых матерей, имелась твердая убежденность в том, как воспитывать детей.