Вот идет мужчина — строгий шаг, твердое лицо, и, однако, вглядись, вглядись — посадка головы выдает в нем натуру слабовольную и уставшую от своей маски решительного начальника средней руки, и сквозь замки, спрятавшие искренние чувства, просвечивает человечек, для которого лучшее удовольствие в жизни — преферанс по субботам.
Все написано на наших лицах, только редко мы умеем читать написанное.
Вон мужчина в потертом пиджаке, с отсутствующей верхней пуговицей. Как медленно он ступает, ноги его не хотят идти домой, вот он заглянул в витрину и отразился в ней, подгорбленный одиночеством. И я представляю, как тихо войдет он в свою и летом холодную комнату со слоем пыли в мизинец на гардеробе, как сбросит небрежно пиджачок, думая, чем бы заняться и вяло приготовит свой всегдашний ужин-яичницу и достанет из старенького маленького холодильника бутылку дешевого портвейна, с остатками жидкости, которой впору красить заборы, нальет в стакан, да и задумается о себе, вспомнит семью и, сдаваясь на милость тоске, подойдет к окну и долго будет виновато смотреть на дневной свет.
А как люблю я смотреть на веселые, ясные лица, какая сквозит в них способность к добру и пониманию. Как помогают они внутренне собраться, когда рассредоточен и мысли размыты. Не ради ли этих добрых лиц выходишь на улицы, часто не отдавая себе в этом отчета. Как радостно замирает на них взгляд, какой заряд уверенности получаешь, и как торжествует тогда прогулка под туманом, кутающим душу. Идешь, идешь и чувствуешь, как пропадает душевная усталость и как дорого рукопожатие ветвей и касание листьев в эти минуты.
Когда много ходишь, появляются любимые дома, деревья, даже окна. Есть такие особенные окна, что зимой зажигаются очень рано, — в них живут одинокие люди, они отгораживаются от наступающей темноты искусственным светом и множеством маленьких дел.
Снег делает дома похожими друг на друга, а весной кажется, что они хотят расцвести необыкновенно зеленым цветом, и порой веришь, что из оконных рам появятся вдруг ветки с огоньками листьев.
Но постепенно от повторяющихся ежедневно картин во взгляде накапливается усталость. Взгляду необходима новизна домов, деревьев. Он притупился от каждодневного повторения. Недаром умные люди любят путешествия и стремятся к переменам, ведь, возвратившись, они видят окружающее новым, так после знакомства с интересным новым человеком и старые знакомые кажутся другими.
Наблюдая, поражаешься, как много люди говорят и так привыкают к разговорам, что некоторые ведут беседы и сами с собой, — это видно по поверхностной сосредоточенности их взгляда и по движениям губ, и в спорах с собой они успешно решают все свои жизненные проблемы, побеждая противников разумом, силой и умением правильно поступать в любой житейской ситуации.
Вокруг так много говорят, точно хотят скрыть свои сокровенные мысли и чувства, которыми стыдно поделиться. Иногда приходит удивительная мысль: если бы люди не говорили, то многие умерли бы от скуки, не зная, куда себя деть.
Однажды, устав от разговоров, я дал себе слово молчать целый день, предупредил об этом мать и не выходил из комнаты. Ни телевизор, ни радио я не включал, ставил на проигрыватель лишь пластинки Бетховена и Моцарта. И я чувствовал, что странным образом меняюсь, очищаюсь как-то. Слух отдыхал от слов. Я, правда, не отказал себе в удовольствии чтения, но это дело особое — печатное слово входит через зрение, дорога слуха закрыта для него.
Я убедился, что частые разговоры закупоривают слух, мешают главным словам, девять из десяти слов, что мы говорим, можно и не слушать — сколько нервных клеток сберегло бы это! Часто слова, задевшие нас, обидевшие, мы воспринимаем как оскорбительный поступок и даже тяжелее, чем сам поступок, — за словом ждешь поступка, и он кажется нашей фантазии гораздо серьезнее, оскорбительнее, чем если бы произошел на самом деле, и воспринимаешь его как уже происшедший.
Молчание столько открывает мелкого, наносного, нередко гадливого, что, может, поэтому люди не любят молчать. А как было бы хорошо, если бы хоть раз в месяц устраивался день молчания.
Я устраиваю себе такой день.
Выключите хотя бы на час из своей жизни слух — и вы очутитесь в ином мире.
После дня молчания я по-другому все воспринимаю, меня тянет на пустынные улицы Арбата. Однажды, повинуясь неясному мне до сих пор чувству, я встал летним утром часов в пять, быстро дошел до метро, будя улицы тихими шагами, доехал до «Арбатской» и долго бродил по улицам и переулкам старой Москвы, физически ощущал ее, сострадал ей — знаю, знаю, что это покажется многим смешным! — маленьким, доживающим тихонько домам, и фантастические мысли приходили мне в голову: если старые деревья и дома слышали многих интересных, умных людей, значит, каким-то образом они запомнили их, не могли не запомнить, и когда-нибудь голоса можно будет восстановить, если оставить дома и деревья живыми.