Словно прислушиваясь к моим мыслям, плыл к земле такой привычный и такой таинственный солнечный свет, он будто хотел сказать мне, в чем верны мои мысли, но тело мое и чувства были еще так примитивны в своем развитии, что я лишь чувствовал неясное волнение того, что принято именовать душой. И я чувствовал, что есть какой-то другой язык, другие недоступные слова, которые можно постичь. Свет каким-то сознательным образом общался со мной, и мне казалось, что он несет в себе необходимую мне истину. И я думал о людях как о материальном воплощении света.
Слишком густо обтекает нас время.
В наши дни надписи на надгробиях лаконичны и служат для обозначения могилы, а не для выражения скорби. А прежние, кажущиеся нам смешными надписи, печальны и суровы.
«Духовное бытие российского народа еще плохо изучено нами и мало осознано, — думал я, — и так жаль, если крупицы материального воплощения его духа навсегда исчезнут, погребенные в бездушных словах. О эти слова, так мало выражающие и так много пролившие крови, то залетевшие в наш век, то навсегда истлевшие, знаете ли вы сами, как много вы значите для истерзанной веками русской земли, как впитывает вас душа и как вы сами становитесь ею, а она вами! Ты, русский язык, вечный и страдающий, духовный и солнечный, ты вобрал лучшие черты других языков, сроднился с ними, и я верю, что на твоем языке произносятся слова истины. Ты есть душа русского народа, ты дал возможность выйти из лесов к рекам, ты засеял поля и дал книги, ты назвал мать — матерью, свет ты назвал светом, а душу — душой, березу назвал ты березой, Русь ты сделал Россией, а человека — человеком, жизнь ты наполнил смыслом и идеей. Тебя нашептали леса и реки, отразило небо и цветы земли, ветер переносил тебя от селенья к селенью, солнце указывало тебе путь, и вобрал ты в себя все слезы мира».
Я тихо ступал по дорожкам, заросшим крапивой, и не было во мне суетных мыслей. Когда идешь по шумной улице, то одна мысль сменяет другую, слова налетают на слова. Уединение этого островка молчания, защищенного высокими стенами, располагало к размышлениям. «И почему это мы любим останавливать взглядом своего сердца неприятные, постыдные желания жизни, находя в этом смысл? — думал я и тут же находил ответ: — Да потому, что совесть вспоминает эти минуты, совесть болит, вот и кажется нам, что мы нечестны, что слишком часто вспоминаем худшее и почти никогда — не вспоминаем о своих частых хороших искренних поступках».
Я проходил мимо искр прошлого и понимал, что историю чувствую плохо: я всегда на отлично знал даты, знал, как принято объяснять любой факт истории, но не знал, о чем думал русый крестьянский паренек, глядя в дневное небо, что думал он о будущем, что хотел от него. Как любили тогда, что ненавидели… Глядя на вдавленные временем в землю плиты, я понимал, что история не есть бесконечная строфика дат, а люди.
Что я знаю о тех простых людях?
Мало. Почти ничего… И как много знаю! Через великих людей земли русской, через душу их бессмертную, отраженную в слове, картине, камне…
Я подходил к могиле Чаадаева. Здесь всегда лежало несколько скромных букетов — не казенно-обязательных, а душевных.
Надгробия не навевают тоски, они навевают мысли. Вот о Чаадаеве я и думал дома, читал его страницы и долго, долго думал над ним.
Я спешил в Донской монастырь во все времена года, но не ходил часто — боялся, что привыкнут глаза, что мысли станут скучными, а музейная тишина превратится в обыденность, обыкновенность.
Раз в неделю входил я в эти ворота. Порою просто садился на скамейку у входа, глядел, как молодые матери сидят или вяжут под сенью мудрых лип, время от времени поднимая глаза на спящих в колясках детей. Сейчас дети чем старше, тем меньше проводят времени с родителями. Мы становимся умнее — так принято думать, но чувствуем ли мы глубже и светлее? И может быть, если бы мы чувствовали глубже и светлее, то знания давались бы нам куда легче, чем теперь?.. И у меня такое ощущение, что мы все копим и копим знания, разъединенные с душой.
Я вдыхаю волнующий кровь весенний воздух и слышу, как рядышком разговаривают две старушки с редкими для города синими глазами:
— Ты, Ивановна, за комнату-то заплатила?
— За три месяца вперед, — с оттенком радости, что сделала необходимое дело, отвечает Ивановна.