— Можно я тебя поцелую?
— Можно, — осторожно коснулось меня заветное слово.
Мы поцеловались, и наступило утро.
Я поднял чемодан, и мы пошли. Нас разглядывал милиционер, недовольно, точно мы уносили в чемодане его покой.
Утренний вокзал уже не был похож на маяк. Над ним стояла корона солнца.
Мы шли по улице, и она становилась все шире и шире.
Пластинки
Иногда я наблюдал за тем, что происходит во дворе. Равномерное течение дворовой жизни имеет свои закономерности. В сущности, двор — театр, где всегда идет одна и та же пьеса.
Но более других привлекает меня человек, чья одежда с апреля до ноября состоит из поношенного пиджака с приподнятыми плечиками, модными в пятидесятые годы, из брюк с бахромой внизу, имеющих своей целью поставить рекорд долгожительства, да из огромных, как танки, ботинок, которые невозможно износить, даже если совершить кругосветное путешествие. Ботинки эти часто скучали по шнуркам. Обладатель величественных ботинок движется всегда независимой походкой, и одежда нисколько не смущает его. Лицо его аскетически худо, под тонкой кожей щек заметно проступают скулы. Подбородок, давно забывший бритву, окружает обильная растительность разных оттенков. Я то встречаю этого человека во дворе, то вижу из окна.
Он — достопримечательность дома.
Старухи сфинксами охраняют подъезды, и порою сознание смотрящего на них покоряет мысль: вдруг они действительно все видели, все знают? Эту уверенность дополняют валенки и клюки двух вечных старух. Они сидят с самого утра возле моего парадного на вынесенных к тротуару стульях — чтобы поле зрения было шире… Иногда мне кажется, что они сидят с того дня, когда тополя еще были саженцами, не достигали крыши, и мне становится печально, потому что приходит мысль о старости.
Человек, за которым я наблюдал, как только он попадал в поле моего зрения, не удивлял меня, что он пьян. Кто живет в большом городе, мало чему удивляется. Самое странное в нем для меня было то, что время от времени он шел с пластинкой. Я готов был увидеть на конверте фамилии эстрадных певцов: Пугачеву, Ротару, Лещенко, Кобзона, вокально-инструментальных ансамблей, типа «Веселых ребят», «Машины времени», «Апельсина», «Гайя», но другие имена сияли на конвертах: Бах, Бетховен, Моцарт, Вивальди. В этом была загадка, которую я тщился разгадать, придумывая десятки объяснений, но ни одно из них не удовлетворяло меня. В самом деле — он что: выпьет и слушает Баха или же сам занимался когда-то музыкой и теперь его тянет к чистым воспоминаниям? Но ни руки, ни фигура его не позволяли утверждать, что он занимается музыкой. Он всегда нес пластинку так, чтобы фамилия композитора была всем видна, она словно соединяла его с трезвым миром, с которым он, наверное, не хотел терять связи.
Его вид, подразумеваю бросающуюся в глаза нищету его одеяния и бездуховное выражение лица, и музыка, заключенная в пластинке, представляли для меня взаимные противоположности, как, скажем, если бы орангутан дирижировал симфоническим оркестром.
Однажды он шел по двору особенно насупленный. Щетина его лезла к солнцу, как молодая трава. Я прошел в нескольких шагах от него, и тут он меня окликнул:
— Ты книги собираешь?
— Собираю, — ответил я на его оригинальное приветствие.
— У меня для тебя кое-что есть, — заговорщицки сказал он и подмигнул.
Я растерянно ответил таким же подмигиванием и почувствовал себя не в своей тарелке. Наступила пауза, в которой я почувствовал свою вину перед ним, и мучительно пытался понять, откуда она возникла, а он свободно, без малейшего напряжения, рассматривал меня, точно прикидывал: подарить мне миллион или не стоит. Я вдруг решил: чем черт не шутит, слушает классику, вполне возможно, что есть и интересные книги. Когда я так подумал, то взглянул на него по-другому, точно не рассмотрел раньше чего-то вполне очевидного.
Приобретение книг давно стало для меня физической необходимостью. В самой форме книги есть что-то глубоко эстетическое. Когда она лежит в руке, то трудно поверить, что в ней сосредоточены мысли, а когда открываешь ее, то на душе делается спокойно, точно попал под защиту друга, в котором уверен, что он не предаст. Книги научили меня больше чем кто-нибудь. Ведь чтобы научиться у кого-то, нужно быть рядом с кем-то, а быть всегда рядом можно только с книгой. Книги, точнее, их вид, придавали мне спокойствие, уверенность в себе, но иногда я думал, что книги — удел одиночества.
— Идем, что ли? — спросил мой новый знакомый с той интонацией, когда спрашивающий твердо знает — собеседник пойдет с ним. Я объяснил это себе тем, что у него хорошие книги и не меня, так другого выбрал бы он в покупатели.