Мы молча направились к его подъезду, и в походке его чувствовалась радость. Войдя в однокомнатную берлогу, я прежде всего ожидал увидеть на почетном месте проигрыватель.
Мне почему-то казалось, что он должен быть непременно дорогим. Я ожидал, что он царит в комнате над бутылками.
Прихожая была совсем пустой, если не считать разорванных тапочек, свидетельствовавших о принадлежности хозяина к цивилизованному обществу. Проигрывателя в комнате не было…
Я внимательно рассмотрел своего знакомца. Говорят, что глаза — зеркало души. Мне кажется, это неверно. Душа не имеет да и не может иметь материального эквивалента и не может быть отражена чем-то. Его лицо было, прежде всего, лицом человека, не привыкшего к постоянной сосредоточенной работе, обрывочные мысли пробегали по его лицу, точно волны по глади озера, не оставляя после себя ни малейшего следа. Лица сосредоточенные, какие порой бывают у хирургов, адвокатов, часовщиков и экономистов, сразу располагают к себе, кажется, что визави прислушивается к каждому чужому слову, уже одно это дает покой сердцу, а покой мы ищем в других чаще всего, нередко бессознательно. Я вообще считаю, что если мне не нравится лицо человека в первый момент нашего знакомства, то каков бы человек ни был, он не понравится мне никогда, обладай он хоть всеми добродетелями на свете, лицо как магнит, поэтому единственная любовь, в которую я верю, — это любовь с первого взгляда.
Когда входишь в новое жилище, то глаза, подчиняясь врожденному любопытству, начинают поглощать обстановку.
На полу стояло стадо бутылок, грозивших заполнить всю комнату, и ясно говорило, что хозяин ленив и бутылок не сдает.
Бледноватый цвет хозяйского лица, носившего следы духовного разорения, затхлый воздух в комнате, кажется хранивший запахи всех многочисленных собутыльников, свидетельствовал о том, что его обладателю все равно чем дышать, лишь бы было что пить.
Разорванные обои сурово взирали на меня, показывая неровную голую стену.
Хозяин, видимо, решил, что я удивлен его суровым холостяцким бытом.
— Берлога, — махнул он рукой на комнату, — все думаю убраться, да как-то некогда, — и он спрятал руки в карманы пиджака.
На столе хозяйски расположились две пустые бутылки из-под «Кавказа», и пустая консервная банка с романтическим названием «Завтрак туриста», да почерствевший кусок сыра, еще не успевший перекочевать в желудок хозяина квартиры. Как свидетель острых философских споров, валялась в углу разбитая бутылка водки. Главным запахом комнаты был запах сигарет. Мебели в комнате почти не было. Телевизор, видавшая виды кровать да два стула, один из которых давно поплатился спинкой за свое долгое существование на свете, составляли все то, что принято называть интерьером.
— Ты садись, — любезно предложил мне хозяин. — Тебя как зовут? — И, не дожидаясь ответа, представился: — А я Витя.
Почему-то пришла мысль, что был он когда-то маленьким и родители его любили, и если бы тогда родителям его сказали, каким он станет, то они, пожалуй, прибили бы говорящего. «Что делает жизнь с человеком!» — любим мы говорить, но никогда не говорим: «Что делает человек с жизнью».
— Анатолий, — сказал я, и он кивнул, словно так и думал.
— Толя так Толя, — согласился он.
Я осторожно присел на скрипучий стул, со страхом думая, что могу лишить хозяина части его мебели.
Мы помолчали: я — разглядывая комнату, он — глядя на меня, точно перед ним было не мое лицо, а телевизор. Видимо, ему первому надоело молчание, я не хотел его прерывать, ибо сказать моему знакомому было мне нечего.
— Сейчас я книги достану, — суетливо промолвил он, дернув кадыком и посмотрев на пустые бутылки.
Виктор взял оставшийся стул и отправился в прихожую. Было слышно, как он полез на антресоли. А я в это время думал: «Куда же Виктор девает пластинки?» Спекулировать ими он не может — в век повсеместной культуры музыкальная классика продолжает свободно лежать на прилавках, а эстрадные мелодии расходятся с поразительной для всесторонне образованных собратьев по разуму быстротой.
Ждал я недолго.
Возвратился хозяин в клубе пыли, победоносно неся несколько книг. Он положил их на стол, как севрский фарфор. Я подождал, пока улеглась пыль, и не без брезгливости взял их. Это были изрядно потрепанные жизнью тома классиков. Дома у меня стояли собрания сочинений. Из чувства уважения к труду хозяина я пересмотрел все книги, вздохнул, отложил их на стол и посмотрел на Виктора. Взгляд мой был красноречив.