Обрывки часов собираются в жизнь, так мало ее для моей седины, так мало, и хочется больше, но строгость усталого сердца шепнет: этого много.
Когда ухожу — весь город ночным одеялом укроешь, чтоб мне не мешали идти в тишине по улицам старой Москвы, и древние липы так пахнут, так пахнут, что знаю — мы будем всегда.
Я ухожу, но на окне мое дыхание осталось. Как сильно лбом вжимаешься в стекло.
А все времена года вмещаю в одну неделю. Когда ожидаю волшебную встречу с тобой, то это весна, где я — как травинка, что через асфальт продирается к солнцу.
Приход мой, слова и упрямая близость — как лето и встречи с тобою — ромашковые лепестки.
А осень — когда ухожу как слепец, и поводырь мой — чуткие встречи с тобой.
А все остальное, а все остальное — зима…
Улица подстерегает подспудно мильонами глаз, и я представляю, как медленно, тихо, сутулясь, ты начинаешь думать о муже.
Но тело твое сохраняет только мое тепло.
Забвение прошлого — предательство будущего и маленького подснежника, который под сердцем несла.
Подснежник имеет имя, горячую белую кожу, он любит папу и маму, он самая крепкая цепь.
Любовь — мне открыла меня.
Впервые я понял — живу.
Преодоление себя — вот смысл любви.
А на земле — лишь тени листьев. Они — как ноты. Их может понимать лишь ветер.
Я часть мельчайшая, но без меня вселенная была б другой.
О смысл вселенной, ты — в любом из нас.
Тут легкий дождь.
Куда иду, куда лечу я средь детских лиц деревьев?
И вдруг я вспомнил зимний снег и расставание с тобой.
И понял сердцем — свет, что мне дала любовь, — верну я людям скоро.
Я наступил на песчинку и не услышал крика. А если вскричу от боли — меня не услышат звезды. Но слышат они крик песчинки, милой своей сестры.
Звук умирает?
Неправда!
Рождается тишина.
Жизнь, ты привал на пути бесконечном. Ты заставляешь быть смелым. Трус умереть не может — кто не жил, тот не умрет.
Существование плоти — мгновение жизни, нельзя ведь из-за мгновенья портить долгую жизнь.
Луч предо мной опустился — тонкий подарок луны.
Тише, не удивляйтесь, знайте, что только влюбленный по лунному ходит лучу.
Я знаю, разум всей вселенной в тебе, душа.
Но воробьи взлетели из-под моих шагов. Теперь добрее буду.
Пусто в моем дому.
Скажи мне громкое слово…
Лишь ветер и паутинка.
Обморок
Кира Александровна перед сном всегда выпивала стакан теплого молока. Она почти не видела снов и была этому рада, считая, что сны бывают только у нервных людей. Себя она к таковым не относила.
По утрам она делала зарядку. Она бы заставляла и мужа заниматься этой процедурой, но тот предпочитал появляться пораньше на работе. Она заставляла себя принимать душ — в ванну после сна шла с радостью, потому что однажды себе доказала: так нужно. Упругая кожа лица все еще сдерживала наступление морщин, помогало этому и то, что Кира Александровна старалась не смеяться. «Смех портит впечатление от серьезного человека», — любила она повторять. Уверенные движения делали ее моложе. И зимой и летом вслед ей смотрели молодые мужчины.
В ее семье все было заведено так, что каждый обслуживал себя сам. «Равноправие — не химера», — внушала она мужу с первого дня замужества и более чем за двадцать лет сумела доказать ему верность своей точке зрения на эмансипацию.
— Пора в институт, — разбудила она дочь.
— Не хочется вставать, — расслабленно ответила Людмила.
— Надо, доча, надо, — услышала Люда твердые нотки в голосе.
Дочь потянулась, и Кира Александровна подумала: только дураки выдают дочерей замуж в двадцать лет — они же еще дети. Со стен комнаты, словно соглашаясь с Кирой Александровной, смотрели ансамбли «Абба», «Красные маки» и бард Высоцкий.
Люда вздохнула:
— И почему в институте не введут пятидневку?
— Нельзя расслабляться. Каждое расслабление ведет к поражению.
«Почему она ближе к отцу, а не ко мне?» — обиженно подумала мать, видя, что Людмила невнимательно слушает ее. Дочь поднялась с постели, и Кира Александровна впервые увидела, как емко налились груди дочери женственным соком. Людмила заметила этот пристальный взгляд, покраснела и отвела глаза. «Какая она еще маленькая», — не без нежности подумала мать и ласково провела рукой по щеке дочери.
— Почему у нас перестали бывать твои друзья? — заинтересованно спросила Кира Александровна.
— Потому что они тебя боятся, — прямо ответила дочь, но не посмотрела на нее.