Григорий шел медленно, точно впитывая подошвами силу родной земли, и было ощущение, что сам он делается сильнее.
Вот и знакомый дом. Какой будет встреча со старинным другом? Вроде и не так уж давно за сорок перевалило, а уже можно сказать — больше десяти лет не виделись.
Подходя к дому Виктора, Григорий почувствовал, как замерло сердце, — первый друг и, может быть, единственный — кто знает? — жизнь не испытывала его теперешних друзей, а ведь нередко называем друзьями людей, с которыми часто видимся или часто проводим время. И на самом крыльце уже подумал: неужели и вправду бросил он пить, как говорили, — ведь пил же сильно. И на всякий случай Григорий коснулся взглядом сумки, на дне которой покоилась бутылка «Столичной». Григорий вошел в дом. Тьма поглотила взгляд, и не сразу он понял, где дверь в избу. Та, скрипнув, отворилась, пропуская в темноту дома.
Что-то поразило Григория… Что?.. Он не мог понять сразу, Точнее, не мог сосредоточиться на этой мысли. Неожиданно мелькнуло: обстановка. Чувствовалась в ней прежде незнаемая уютность.
Бывают минуты, когда крепкого, несентиментального мужчину кольнет вдруг слеза. Друзья одновременно шагнули друг к другу и, повинуясь току детства, крепко обнялись. И оба тут же стеснительно замолчали. И объятие это вызвало такой прилив чувств у обоих, что несколько минут они стояли друг против друга, не в силах вымолвить ни слова. Они всматривались друг в друга с той искренностью, какая может быть лишь у людей, обрадованных встречей.
— Ну, садись, — сказал Виктор и сел первым.
Григорий опустился на лавку, и взгляд его упал на окно, где широко разросся куст ваньки-мокрого. Он был весь в цвету, как их встреча.
К каждому из них приходили вопросы: как ты, что ты, но они удерживали их — молчание давало больше, и они хорошо это чувствовали.
Григорий заговорил первым:
— Шестнадцать лет.
— Да, — ответил Виктор, словно впервые осознав, какая глубокая траншея легла между ними за эти годы.
— Как оно, в городе-то?
— Живем, — ответил Григорий.
Когда он шел недавно по деревенской улице, городская жизнь казалась ему интересной, глубокой, но теперь уже она не казалась ему такой — наши потери роднят нас с нашим прошлым. Он хотел сказать еще что-то, но осекся. Что говорить? Рассказывать, как моющиеся обои доставал? Как в очередях стоишь каждый день? Как выходного ждешь?.. В этом, что ли, притягательность городской жизни? Он хотел вспомнить что-нибудь важное, значимое — но на ум ничего не приходило. Что он может сказать человеку, который выращивает хлеб? И молчание его стало суровым, возникла какая-то звенящая пустота. И поглотило ощущение, что он виделся с хозяином дома совсем недавно. Когда долго не встречаешься, то начинает казаться, что всегда есть что рассказать, и многое кажется важным. Но бинокль времени — перевернутый бинокль. Что казалось большим — становится вдруг маленьким, и спрашиваешь себя: как такая ерундовина могла показаться значительной? И застревают в горле слова.
Как о спасении вспомнил Григорий о бутылке «Столичной».
Быстро достал ее, молча поставил на стол и облегченно вздохнул.
Виктор улыбнулся левым краешком рта, и Григорий радостно ощутил его улыбку.
— Не пью я, — ответил Виктор, — совсем не пью. — И посмотрел на Григория, как смотрят на друга, который предал, но к предательству которого теперь равнодушен — и оно вызывает лишь любопытство: почему?
«Не шутит?» — подумал Григорий.
Удивленно вспорхнувшие на лоб брови Григория заставили Виктора пояснить:
— Да нет, не заболел.
— Слава богу. — Интонация доказала правоту его слов. — Совсем не пьешь? — уже с оттенком язвительности спросил Григорий и тут же со стыдом понял, что эта язвительность уловлена другом детства.
Они разговорились, и воспоминания вошли в ровное русло.