Он глубоко затянулся, точно дым, проникая в горло, расширял его, сдавленное горькими воспоминаниями. Григорию тоже захотелось закурить, но он боялся прервать рассказ.
— И тут меня как толкнуло что: не шути, дурак. А она меня просит: «Я тебе дом отпишу. Зачем он мне? А тебе пригодится. Только ты гроб мне сделай из того тополька, что у меня в палисаднике живет». И так тихо это сказала… «Да не могу я», — отвечаю. А она заладила свое. Выгнал я ее. А она на следующий день пришла. Я ее опять выгнал. Каждый день ходить стала. И так сухая вся была, а тут и вовсе высохла. Съездила в город. Завещание составила. Копию мне на стол положила. Чуяла, видно, смерть. Старики, они часто чуют. Месяц прошел. И еще один. А Пелагея Ивановна все ходит и ходит. Я уж ей и так и сяк, люди ведь засмеют. А она знай свое. Треснуло у меня сердце. Не помню, как тополь пилил, как строгал его. — Он вздохнул.
Григорий почувствовал ужас на сердце.
И тут Виктор заплакал. Он плакал частыми, как у ребенка, слезами. Было странно видеть его таким — в юности его все боялись, всех он бил-колотил, в тюрьму чудом не попал — армия спасла.
— Поклонилась она мне низко до земли за мою работу. И поверишь ли — радость я испытал и чище этой благодарности от людей никогда в жизни не чувствовал. Никогда. Вот ведь как она, жизнь-то, повертывает. Припала она к гробу: «Это мой Мишенька деревце то посадил. И в деревце моего ребеночка маму его положат». — Она и не говорила, и не приговаривала, это были совсем особенные слова, вот ведь горюшко-то материнское, — я ничего такого ни разу потом не слышал. Как стоял — так и застыл. Думал — не отойду, паралич схватил. Стою и слушаю: «Я ведь по ночам выходила да деревце это золотое целовала-миловала, как кровинушку мою. Я его и водичкой потчевала в жару, я всю жизнь мою одинокую смотрела на него. Целовала ночкою темною-претемною. А как грозонька-то по небу побежит, я из дому выбегу да и прошу у нее — ты мое деревцо-то не трожь, одно оно у меня на свете белом, одно-разъединое, сердечком хранимое. А зимы-то какие были морозные. А как веснушка-то крылышками замашет, так и я как молодая вся делаюсь. Листочков первых жду не дождусь, листиков зеленых маленьких. И говорю да говорю с ними, а ветерок побежит, так они и ответят мне одинешенькой. Так и жила всю жизнь с тополечком моим. А уж осенью-то все листики-листочки собрать хочу, чтоб ничего сырой земле не досталось, — уж больно много у меня забрала, еще и я ей достанусь. И так я внучонка хотела, первого сентября, когда детушки в школу идут, мне все казалось, и тополек мой в школу собирается. А как постарел он, так я с ним постарела. Глядишь на ствол его, на морщинки да приговариваешь, как там мои сыночки-то под землею… А он молчит, словно знает, как они там обретаются». — Виктор перевел дух, взгляд его устало уперся в угол комнаты. — И так говорила она до темноты. А я смотрел на нее, и все во мне менялось. Клетки во мне менялись, старые отмирали, новые оживали. Не так, — думаю, — мы живем, не так. С ума все посходили — можно счастливо жить, а мы все жалуемся, причитаем, и что же нам не хватает. И хотелось мне — вот верь не верь, — Виктор напряженно взглянул в лицо Григория, — выйти на крыльцо да и прореветь: «Что мы делаем, люди? Зачем живем так?»
Они долго сидели молча: Виктор — пережив все снова, Григорий — окаменев от услышанного. А мимо равнодушно несло свои могучие невидимые волны время, все размывая, все унося с собою. Сколько волн пронесло оно мимо…
— Умерла Пелагея Ивановна через неделю. Пришли к ней, а она в гробу лежит. Сама во все чистое оделась. И такое небывалое счастье на лице у нее было, будто нету пытки тяжелей одиночества.
Виктор вздохнул:
— С тех пор совсем не пью — не могу, в рот не лезет. Даже в праздники — обижаются — а я не могу. И рад бы — а как увижу водку или вино, все во мне переворачивается. Детей у меня — четверо. Во как… Только бы войны не было.
Григорий сглотнул комок, вставший поперек горла.
Еще о чем-то говорили, но все остальное было ненужным…
Григорий вышел на белый свет.
Показалось, что он дышит не воздухом, а этим белым светом. В палисаднике тянули к мирному небу гибкие ветки молодые тополя. Листва на них была свежая, вымытая коротким дождем, она весело впитывала в себя солнечные лучи.
Григорий вздохнул, постоял минуту-другую и тихим шагом направился к погосту.
Самое-самое
Самой счастливой я была однажды, в детстве, в самом раннем детстве. Если бы вся жизнь могла быть такой! Но жизнь — это жизнь, и минуты счастья редки в ней. Я это теперь понимаю.