В дежурке требовательно и настойчиво звенел телефон. Знакомый высокий голос, волнуясь, снова спрашивал о «Латвии».
— Ушла, — сообщила Алевтина Сергеевна с облегчением.
— А вы не скажете… мужчина… высокий такой… в сером костюме… уехал?
— Не знаю, я не была на посадке, — ответила Алевтина Сергеевна.
— А перед уходом?
— Перед уходом такого мужчины, кажется, не было. Да, не было.
— Хорошо! — прошептала трубка.
Алевтина Сергеевна услышала облегченный вздох и горячее, ликующее «спасибо». Радуется уходу «Латвии». А тот бедняга, наверное, надеется уехать, спешит и будет огорчаться, узнав, что опоздал.
Алевтина Сергеевна положила трубку и стала прибирать на столе бумаги.
Мужчина в сером костюме явился вскоре после окончания телефонного разговора.
Это был высокий, стройный человек лет тридцати, крайне возбужденный и рассерженный. Он без стука, резко и широко распахнул дверь дежурки, почти не нагибаясь, с шумом опустил на пол чемодан и, одним движением руки отерев со лба пот и сдвинув на затылок шляпу, сердито бросил:
— Здравствуйте!
Алевтина Сергеевна невольно улыбнулась вежливости ворвавшегося пассажира.
— Здравствуйте.
— Мне нужен билет на пароход вниз, — сообщил он.
Это был, возможно, тот самый пассажир на «Латвию», опозданию которого так радовалась женщина с высоким голосом. Он был сильно расстроен чем-то и не владел своими чувствами, как, впрочем, все опаздывающие пассажиры.
— Почему закрыта билетная касса? — строго осведомился он.
— Потому что вы опоздали и пароходы все ушли, — ответила Алевтина Сергеевна.
— А «Латвия»?
— И «Латвия» ушла.
— Да?! — удивился мужчина. — Странно: я так торопился, бежал, и — ушла… Очень странно!
— Ничего странного, — сказала она. — У пароходов графики, и они не могут ждать.
— Графики? Да, у них графики, — проговорил мужчина, становясь задумчивым. — У них графики, вы правы. Они не могут знать…
Он не договорил, рассеянно посмотрел на телефон, на висевший на стене график движения судов и на нее, дежурную, которая сидит и, равнодушная, ничем не может ему помочь.
— А еще пароходы будут? — спросил он.
— Сегодня? Нет.
— Жаль.
Мужчина вздохнул, взял свой, видимо, нетяжелый чемодан и пошел к выходу.
Глядя ему вслед, Алевтина Сергеевна заметила, что пассажир задумчиво шаркает ногами, что брюки его торопливо и плохо отутюжены, а натянувшийся на широкой спине серый пиджак потемнел от пота. Ему, вероятно, пришлось пробежать порядочное расстояние до вокзала. Непонятно все же, почему он опоздал: ведь спрашивавшая о нем по телефону женщина знала точное время отхода «Латвии». Впрочем, может, он и опоздал лишь потому, что женщина хотела этого. Недаром она так радовалась, когда узнала, что он не уехал.
Алевтина Сергеевна подняла штору и посмотрела в окно на освещенную террасу вокзала. Недавний посетитель зашел в кабину телефона-автомата, но скоро вышел оттуда. Его номер, вероятно, не отвечал. Он снял шляпу, разглядывая ее, повертел в руках, подумал и, повесив на угол чемодана, стал закуривать.
Алевтина Сергеевна опустила штору, убрала в стол бумаги и решила сходить поужинать. Самая хлопотливая часть ее дежурства прошла. Завтра в семь утра она проводит «Казахстан», и дежурство окончено. Она вышла и закрыла комнату на ключ.
Обширные залы ожидания были тихи и пустынны; на террасе тоже никого не было; в ярко освещенном привокзальном сквере садовник поливал из шланга запыленные газоны. В центре сквера, мимо статуи, туда и обратно, словно маятник, шагал опоздавший пассажир. Его пиджак и шляпа были брошены на скамейку рядом с чемоданом, а сам он задумчиво жевал папиросу и ходил, ходил, ходил. Вероятно, он мысленно разговаривал с кем-то, потому что правая рука его иногда отрубала протестующий жест, иногда убеждающе вытягивалась вперед, а иногда недоумевающе отводилась в сторону и бессильно опускалась. Левую руку он держал в кармане брюк. Когда садовник начал поливать статую и забрызгал мужчину, тот удивленно пожал плечами, перенес вещи на другую скамью и вновь стал ходить.
Возвращаться в город он, видимо, не собирался.
Поужинав у знакомой буфетчицы, Алевтина Сергеевна зашла в комнату отдыха узнать, есть ли свободные места.
Возвращаясь в дежурку, она заглянула в сквер. Там по-прежнему с папиросой в зубах вымерял хрустящие гравием дорожки опоздавший пассажир. Он уже не жестикулировал при ходьбе, а, уронив голову на грудь и сцепив за спиной кисти рук, медленно прохаживался взад и вперед, устремив под ноги сосредоточенный взор.