Алевтина Сергеевна оглянулась назад, но пассажиров больше не было. Посадка закончилась. На дебаркадере толпились провожающие. Ударил второй звонок, убрали сходни, матросы встали у швартовых. Знакомый пассажир сидел в плетеном кресле на верхней палубе парохода и не спускал глаз с провожающих. Внешне он был спокоен и, кажется, себя уверял в этом, но, когда дали третий гудок, он поднялся и, в последний раз оглядев пристань, растерянно и виновато улыбнулся Алевтине Сергеевне и помахал ей рукой. Она отвернулась, не ответив ему. Хватит с нее и без этого.
Мягко вздрагивая, «Казахстан» отвалил от пристани, неуверенно развернулся на середине плеса, дал прощальный гудок.
Алевтина Сергеевна поднялась наверх, к зданию вокзала, и оглянулась. В толпе провожающих еще махали вслед пароходу платками и фуражками…
А в дежурке, захлебываясь, дребезжал телефон.
— Ну что вы трезвоните? — раздраженно ответила Алевтина Сергеевна, взяв трубку.
Высокий, знакомый и недавно так ожидаемый ею женский голос спрашивал, когда отходит «Казахстан».
— Уже отошел.
— Отошел?!
— Нет, вас будет ждать! — зло бросила Алевтина Сергеевна.
— Давно? — испуганно прозвенел голос.
— Только что.
— А вы не скажете, — с надеждой спросил голос, — мужчина в сером костюме… он еще вчера вечером хотел уехать на «Латвии»… Высокий, симпатичный такой. — Голос женщины дрогнул.
— Не знаю, — сказала Алевтина Сергеевна с чувством досады и поднимающейся неприязни и к этой невидимой женщине и к тому уплывшему на пароходе мужчине. — Ничего я не знаю.
И, положив трубку, устало опустилась на диван.
1957 г.
АНГЛИЙСКАЯ ТРУБКА
В аудитории было тихо, как в спальне, где забыли выключить репродуктор. Скучный голос ровно, монотонно звучал в сонном зале, не получая отклика. Хозяин этого усыпляющего глухого голоса, пожилой профессор, стоял за кафедрой и не глядел на студентов, боясь увидеть осоловевшие лица и пустые места. Уткнувшись в бумаги унылым длинным носом, он читал о древних греках, которые при всей их культуре были, в общем, примитивными людьми по сравнению с нами, имели примитивные орудия труда, примитивное общественное устройство, допускающее эксплуатацию человека человеком, но, как справедливо заметил Маркс, они были все же нормальными детьми человечества.
Профессор коротко и боязливо поглядел в зал, не переставая говорить, и опять поспешно уткнулся в бумаги. Студенты не таясь читали книжки, писали письма, некоторые дремали. За передним столом Богданов и Павлов читали о древних греках по учебнику, который для них был, вероятно, интересней лекции.
Профессор знал, что его не слушают, и уже привык к этому, успокаивая себя тем, что материал далек от современности и пробудить интерес к нему трудно, особенно если не обладать педагогическим талантом или ораторскими способностями. Профессор не претендовал на такие способности, он считал себя исследователем, но ему было досадно, что учебник молодого доцента с их кафедры студентам кажется более ценным, чем его лекции. И профессору жалко было себя, своего ученого звания, которое не доставляет ему ни радости, ни удовлетворения. Он просто работает, как работают многие, выполняет то, что обязан выполнять по своей должности, получает зарплату, и все.
В молодости он отличался редким прилежанием к учебе, с медалью закончил школу, с отличием получил вузовский диплом, остался в аспирантуре. Шеф поручил ему разработку одного из разделов своей темы, он защитил кандидатскую, стал преподавателем, потом, во время войны, был в армии, а пятнадцать лет спустя ему как старому преподавателю ученый совет присвоил звание профессора.
Его не хвалили, но и не ругали, потому что все его работы были бесспорными и правильными, которым нельзя не верить. В ученых кругах его считали добросовестным исследователем и иногда цитировали, если для своих выводов не хватало надежного материала.