Сорок километров до Сосновки я преодолел тогда за три с лишним часа. Осенние проселки были разбиты и грязны, мне приходилось не раз везти мотоцикл на себе, и в Сосновку я притащился весь мокрый и грязный.
Селькор жил в центре, недалеко от базара, только площадь перейти. Маленький такой, политичный мужичок с претензиями. И дом у него был тоже маленький и тоже с претензиями: на коньке прибита большая раскрашенная звезда, выше нее — шест с флюгером, а над серединой крыши, недалеко от дымовой трубы, поднимался еще один шест, из которого торчал металлический стержень громоотвода. Мол, знайте, тут не просто мужик обитает, а живет советский колхозник, не чуждый науке и технике. Рядом стояли дома куда выше, причем под железом, и если молнии ударить, то уж в них ударит, а не в эту приземистую хибару.
Селькор встретил меня у крыльца, — видно, узнал редакционный мотоцикл: меня он не мог знать, поскольку я работал в районе всего два месяца.
— В магазин, понимаешь, собрался, — сообщил он, подавая мне руку. — Очень приятно познакомиться с новым коллегой. Шапку, понимаешь, я мог бы купить и позже, но он как раз туда пошел, и надо, понимаешь, посмотреть.
— Кто «он»? — спросил я, оглядывая свой заляпанный грязью плащ. И ботинки были в грязи, и брюки, и лицо, наверное. Я провел рукой по лицу — нет, вроде сухое. А руки дрожат от долгого напряжения, мотоцикл исходит паром, как загнанная лошадь.
Ах, с каким бы наслаждением двинул я этого ревнителя собачьего поведения по его сухой озабоченной мордочке! Шапку ему надо купить, собака чурбаки лижет — ах, сколько у него хлопот!
— Глина, понимаешь, — ответил селькор невозмутимо. — То есть Глина по-уличному, а по паспорту гражданин Гуляев. О нем я и писал в редакцию.
Вот как даже — гражданин. Уже преступником считает.
— А вас как по-уличному? — спросил я, не заботясь о такте.
Селькор поглядел на меня снизу, пристально так посмотрел, подозрительно. И смутился. Как-то хорошо смутился, по-детски, я пожалел о своей бесцеремонности.
— Понимаешь, — сказал он. — Я часто употребляю это слово, вот и прозвали Понимаешь. Идемте, а то он уйдет.
Сельмаг был неподалеку, и мы больше не сказали друг другу ни слова. Понимаешь деловито бежал впереди меня, часто поправляя вытертую теплую кепку с длинным козырьком, налезавшую ему на глаза, я отряхивался, как гусь, и сбрасывал на ходу грязь с плаща. Не на маскарад ведь приехал, а за материалом, «задание ответственное», представитель прессы, корреспондент, ох, господи!
В магазине были две бабы да крупный бородатый старик в полушубке и валенках с галошами.
— Он, — шепнул мне Понимаешь.
Знаменитый Гуляев (Глина) стоял у прилавка и вертел в руках большой бочковый кран, открывая его и закрывая. Бабы перебирали несколько теплых шалей с кистями.
Мы встали в очередь за Гуляевым. Он глянул сбоку на Понимаеша, прищурился в усмешке:
— А-а, старый друг! Привет, Понимаешь, привет. Давно не видались.
— Добрый день. — Понимаешь притронулся к козырьку своей теплой кепки и обратился к продавщице: — Мне шапку, пожалуйста.
А Гуляев уже повернулся к нам — рыжебородый великан с крупными, чуть тронутыми желтизной зубами, веселый, распахнутый весь, как его новый полушубок, — и, показывая кран, сообщил:
— Бражки наварил к празднику. Бочонок, понимаешь. И вот к нему кран — цеди, пей за сорок второй год новой жизни. Придешь выпить?
Понимаешь значительно поглядел на меня: каков, мол, тип!
— Напрасно отвернулся, — не отставал Гуляев. — Вместе мы эту жизнь налаживали. Как одна душа.
Понимаешь следил за продавщицей, выбиравшей шапки.
— Никогда мы одной душой не были, — сказал он.
— Вот те раз! — Краснорожий Гуляев громогласно захохотал. Зубы у него были почти белые, прочные, не сточенные временем: крепкая кость. — Да мы с тобой век не расстанемся, а ты — не были! Соратники, можно сказать!
Продавщица отобрала две черные шапки и неуверенно поглядела на Понимаеша:
— Не знаю, подойдут ли?..
— Пусть примерит, — сказал Гуляев, — голова у него с собой.
Голова Понимаеша, маленькая, седая, с длинным шрамом с правой стороны, подошла к первой же шапке, он расплатился, и мы вышли.
— Обмой покупку-то, — сказал вслед Гуляев и засмеялся.
— Вот такой он всегда, — сказал Понимаешь грустно. — Пристанет как мокрая глина, и не отлепишь. Прозвище это я ему дал, а он меня Понимаешем назвал. Давно уж, лет сорок, понимаешь. Вон, вон, она побежала, глядите! — Понимаешь показал в сторону сельского базара, куда бежала косматая лопоухая дворняга. — Вот сейчас увидите.