«Для ваших почек это смертельный яд, — сказал ему уролог через месяц после операции. — Вот если пройдет благополучно с годик, тогда разрешите себе стопку водки по праздникам. По самым большим праздникам».
Им принесли закуску, две бутылки воды и два потных графинчика — и коньяк и водка были из холодильника.
— Давай за тебя, — сказал он сыну, — за твою взрослость и самостоятельность. Даже не верится, что ты уже вырос. Быстро и нечаянно как-то вышло — взял и вырос!
— Может, и нечаянно, да не быстро. Мне кажется, я живу очень давно.
— Да? А я вроде и не жил еще. Сорок лет, сорок оборотов Земли вокруг Солнца…
Сын улыбнулся:
— Действительно, при наших скоростях счет на обороты ничтожен.
— У природы свои скорости, и неизвестно еще, кто быстрее крутится, человек или винт твоего самолета. Ну, будем!
Они выпили, отец налил себе воды, а сын стал расправляться с закуской. В ресторанчике было уютно и прохладно, два пропеллера у потолка гнали эту прохладу на них и словно сдували то напряжение, в котором они оба находились. А когда выпили по второй, стало совсем хорошо, — за свою деревню пили, за степь вокруг нее.
— Ну как, лампочка зажглась? — спросил сын.
— Зажглась, — улыбнулся отец, вспомнив, что он часто говорил так, когда выпивал пару стопок на похмелье и чувствовал облегчение. — Лампочка зажглась, но уже красным светом.
— Жалко. Надо это учесть для себя.
— Учти. — Он налил себе воды и приветственно поднял: — За Волгу, за наше село!
— Теперь уж поселок городского типа. Лет через десять — пятнадцать городом станет. Вот я приду к твоему возрасту, он и станет городом. Совсем немного, правда?
— Совсем немного.
Они пообедали и отправились дальше по городу. Посмотрели выставку современной графики в Манеже, постояли возле Третьяковки, зашли в Пушкинский музей. Потом поехали на Ленинские горы.
Отец очень хотел, чтобы его первенец учился в знаменитом университете, который тогда только еще строили, и он сделал попытку, но сын срезался на первом экзамене, хотя и окончил школу с медалью. Он мог бы не срезаться, но его тянуло в небо, а отец настаивал на университете, и не хотелось ему возражать — отец воспринял бы это непослушание как личную обиду, потому что к тому времени он оставил их, по крайней мере юридически, он потерял право руководить их судьбой, и вот эта формальная потеря права только подтвердилась бы непослушанием. Потом отец водил его в Менделеевский на тот же факультет, но он опять срезался и уехал работать в Куйбышев к родственникам матери. Уж после его отъезда, через полгода, если не больше, отец написал ему, что ничего не имеет против летного училища и, стало быть, смирился с желанием сына, и сын поступил и вот уже окончил его, и отец рад, потому что понял свою ошибку и жалеет о прежней настойчивости.
Они поднялись по эскалатору, побродили у Дворца пионеров, постояли возле университета. Стало уже смеркаться, город нарядно лежал внизу, расцвеченный огнями, далеким красным пунктиром уходил в небо тонкий ствол Останкинской телебашни.
— Пап, а помнишь, как мы ходили на выставку, когда ты окончил институт? Весело тогда было, хорошо.
— Хорошо. По-моему, даже счастливо.
Тогда они приехали к нему оба, младший Николай тоже рос добрым парнем, и они пошли на ВДНХ погулять и отдохнуть. В парке им попался мужик, который косил траву, и отец попросил косу с какой-то нетерпеливой радостью, даже с опаской: он лет пятнадцать уже не косил и боялся, что не сможет. Оказалось, не забыл, руки помнили работу своей молодости, и он радовался этому, горячо благодарил мужика и с гордостью и тайным сожалением посматривал на своих ребят. Они не умели косить и не знали этой простой радости, и сейчас, вспомнив об этом, отец опять пожалел, что его сыновья никогда этого не узнают. Один будет водить самолеты, другой — электропоезда, здесь иная радость, новая, и ее уже никогда не узнает он, их отец.
— Пожалуй, нам пора, пап, не опоздать бы.
— Да, лучше постоим на вокзале.
Они спустились в метро и поехали на Казанский. Посадка еще не начиналась, и они зашли в вокзальный ресторан.
— Быстро кончился наш день, — сказал сын. — Даже обидно. Иногда они кажутся годами, а тут промелькнул, и нет его.
— У тебя в запасе еще один такой же день, — сказал отец завистливо. — Мать будет без ума от радости.
— Да, здесь я побогаче тебя. Но ты забыл, что это прощальные дни, два прощанья на одного.
— Нет, я не забыл.
— Я сейчас вроде там и здесь одновременно. А завтра будет наоборот. Словно разорван надвое. Извини, что я так, ты знаешь это побольней меня.