Нет, не виновата я, дорогая редакция, ни в чем я не виновата, но ведь и Алешка, родной и ненавистный мой Алешка тут ни при чем. Он давно уж не мальчик, взрослый человек с высшим образованием, ему не только обнимки да поцелуи, ему настоящая подруга теперь нужна, любимая подруга на всю жизнь, чтобы он мог с ней и поговорить о своей работе, и посоветоваться, и помощь получить. Разве я не понимаю! А Светка у нас умница, она постоянно учится и много читает, она любознательная и всегда в курсе, и по характеру тоже серьезная, надежная. Я не хочу хвалить себя, дорогая редакция, вы не подумайте, но ведь и я не легкомысленная, я пять лет его ждала и не принимала ничьих ухаживаний, я сватов два раза выпроваживала и все время работала, работала. Но при чем же тут Алешка? Разве он обманул меня, разве он не вернулся, как обещал, и не пришел сразу ко мне? В том-то вся и беда, что он пришел, но когда он пришел, я уж стала не такой, как была, и он тоже изменился. Не сильно, не очень, но все же изменился. Требовательней он стал, серьезней, хоть и не разучился шутить.
Тогда, в библиотеке, я глядела на него, глядела с минуту, наверное, а показалось — целую жизнь: все вспомнила. И школьные наши встречи, и первые его приезды на каникулы, и письма, особенно письма. Как я только раньше об этом не задумалась! Правду говорят, что влюбленный человек — слепой. Но слепой он только до времени, а потом прозревает. Ведь замечала я, с третьего курса заметила, что он стал реже писать мне о своем любимом профессоре, лекции которого он пересказывал мне в письмах, реже сообщал о прочитанных книгах да и письма его становились все короче и короче. А я ему что писала: «…У нас начались отелы, много работы, но много и радости: Зорька принесла телочку, она вся в мать, красная, только ноги в белых чулочках и на лбу звездочка…»
Нет, не виноват он, ни в чем не виноват, ведь отвечал он на эти письма, всегда отвечал и разделял мою радость, и вот вернулся ко мне, — значит, любил, надеялся, на любовь нашу надеялся. А что такое любовь, одна только любовь?.
Я глядела тогда на Алешку, на тонкое лицо его глядела, на высокий лоб с прядью русых волос, на его плечи, сильные, тренированные плечи гимнаста… Боже мой! Как безумно глядела я на него и с отчаянием думала: нет другого такого человека на свете, он единственный, он только мой и ничей больше!
А он гладил Светкины руки.
Нет, и одна любовь — это много, это очень много, дорогая редакция. Без нее ничего не выходит, работа на ум нейдет.
Я бросила тогда свои листки с конспектом выступления, прямо на пол им бросила и — дура, такая дура! — сказала со слезами, злобно:
— Конференцию готовите? Ну так и мои листки не забудьте, я тоже готовилась.
Смутились они оба, застыдились, но Светка первая на меня посмотрела и сразу занялась вся, вспыхнула, пунцовой стала до самых ушей, до золотых своих клипс с голубыми камешками. Я сама и покупала эти клипсы, из Югославии привезла, себе и ей. Не золотые они, позолоченные только, недорогие.
А я не знала, что делать. Я не пошла тогда домой, а побежала в свой телятник, чтобы никого не видеть, ни с кем не говорить, чтобы выплакать им свою беду, моим проклятым, любимым, глупым телятам. Я лежала на сене возле их кормушек, ревела в голос, а они будто понимали, что у меня беда, окружили, нюхают, руки мне лижут. А я реву. В глазах у меня застыли Светкины руки, которые гладил Алешка. И гладил, и целовал, наверное.
Вот сейчас пишу, месяц почти прошел, и опять, как в тот день, не могу успокоиться — слезы сами бегут и бегут, все письмо обкапали. Вы уж простите меня, пожалуйста.