2 глава
Тяжёлые шаги Армана заставили пол предательски скрипнуть. Я проснулась мгновенно — слишком чутко, слишком быстро. Он вернулся измождённым и злым. Я не открываю глаза. Притворяюсь, что сплю, чтобы не потревожить зверя, не наступить на минное поле его накопившейся ярости. Я прижимаюсь к матрасу, стараясь исчезнуть, стать легче воздуха, чтобы он прошёл мимо и не заметил меня.
Он проходит в ванную.
Значит, скоро ужин.
Значит, мне нужно привести себя в порядок.
Я стою перед зеркалом, рассеянно расчёсывая волосы, когда чувствую, как пространство за спиной меняется. Он выходит из ванной. Я не оборачиваюсь. Я и так знаю, каким он был раньше — высокий, широкий в плечах, с тёмными волосами и мраморно-белой кожей. Его лицо я больше не держу в памяти. Смотреть вверх опасно. Там всегда можно увидеть слишком много.
— Ты ужинала?
Голос разрезает воздух неожиданно близко. Я не заметила, как он подошёл. Или не захотела замечать. Я киваю автоматически — и сразу понимаю, что ошиблась. Я соврала. Он ненавидит ложь. В груди что-то сжимается, дыхание сбивается, но я стою неподвижно, будто это может спасти.
— Одевайся. Мы поедем ужинать в ресторан.
Слова звучат спокойно, но от них меня бросает в дрожь. Я киваю снова. Нужно выглядеть нормально. Нужно быть удобной. Пока он держит себя — пока.
Он поднимает руку. Медленно. Я не знаю, будет ли это удар. Я уже не различаю. Пальцы касаются моих волос. От этого становится хуже. Не от прикосновения — от его близости, от воздуха, который он выдыхает так рядом, что кожа реагирует раньше мысли.
— В следующий раз скажи, — говорит он. — Я не хочу, чтобы тебе было плохо.
Я не понимаю услышанное. Эти слова не имеют формы. Я стою, дрожа, не в силах ответить. Любое слово может стать поводом.
Я ухожу в гардеробную, почти бегу. Выбираю чёрное платье в пол. Его пиджак поверх — чтобы скрыть то, что нельзя показывать. Его вещь должна быть идеальной.
Когда я возвращаюсь, он сидит в кресле, откинув голову назад. Он выглядит спокойнее. Увидев меня, встаёт и открывает дверь, пропуская вперёд.
Мы спускаемся по лестнице. Мысли путаются, накладываются одна на другую. Зачем ресторан. Зачем эти слова. Зачем прикосновение. Я слишком стараюсь быть осторожной — и именно поэтому оступаюсь.
Он подхватывает меня сзади. Аккуратно. Почти бережно. Я уже готовлюсь к удару, когда слышу:
— Аккуратнее. Смотри, куда идёшь.
Злость чувствуется в каждом слове. Слёзы выступают сразу. Не от падения — от осознания собственной слабости.
— Почему плачешь? Иди в уборную, успокойся.
Я почти бегу. Запираюсь. Плачу беззвучно, затем умываюсь холодной водой, собираю лицо по частям. Нужно торопиться.
Он ждёт у машины. Сам за рулём. Я сажусь рядом, как в клетку.
Эта машина помнит слишком многое. Кожаная обивка впитала мои крики, мои мольбы, моё молчание. Здесь я перестала быть человеком. Я вжимаюсь в сиденье, стараясь стать меньше, незаметнее.
Холодная рука накрывает мою. Я вздрагиваю. Только сейчас замечаю, как сильно сжала кулаки — ногти врезались в кожу, и между пальцами проступила кровь. Он разжимает их без усилия, медленно, будто исправляет ошибку, переплетает мои пальцы со своими и удерживает крепко, спокойно.
Его прикосновение мягкое. Почти бережное.
Именно в этом — весь ужас.
Эти руки умеют держать так, что кажется, будто тебя берегут. Они не рвут — они давят. Не ломают сразу — находят слабое место и нажимают снова и снова, пока внутри не остаётся ничего целого. Они касаются аккуратно, точно зная, где будет больнее всего.
Его пальцы белые, ровные, почти красивые. Ими удобно стирать слёзы. Ими же удобно ломать. Эти руки держат меня здесь. Эти руки сделали мою жизнь красно-синей — из синяков, кровоподтёков и памяти, от которой не спрятаться.
Он не сжимает сильнее.
Ему не нужно.
Я остаюсь неподвижной, связанной этим прикосновением крепче, чем любыми словами или ударами.
3 глава
Мы въехали в центр.
Город жил своей жизнью — огни, движение, голоса, запахи еды и спешки. Всё это существовало отдельно от нас. Машины притормаживали. Люди отступали, сами не понимая почему. Пространство перед нами будто раздвигалось, освобождая путь.