Несколько секунд – и Мох вполне пришёл в себя, чтобы стоять на ногах. Подняв меч, остриём его откинул занавеску. Среди шелков лежала окровавленная женщина. Таких длинных волос, как у неё, Мох не видел никогда – белые, запутанные в узелки. Её глаза были окрашены светлейшим из оттенков голубого. Мох упал на колени и схватил недвижимые руки, вытянул их в слабом свете. Каждую руку покрывали тонкие белые шрамы, как браслеты из ниток. Это была Мемория. Она закричала и вырвала свои руки. Сила рывка качнула Моха вперёд. Мемория вцепилась в него и свалилась на пол кареты. Он ухватил её за колено, но она откатилась прочь. Ударила в пол кулаком, и потайной люк, провалившись, скрыл её из вида. Пока Мох добрался туда, люк встал на своё место. Он колотил по нему нещадно, но люк так и не открылся.
Ошалевший от увиденного, Мох выбрался из кареты на прохладный, омытый дождём воздух. И только когда его ноги оказались на земле, он понял, что вынес с собой меч. Мемории нигде не было видно. Глянув на Имоджин, убеждаясь, что она в безопасности, он торопливо завернул меч в рубашку и закрепил его на рюкзаке. За спиной громоздилась карета. Что бы ни скреблось снаружи – оно пропало. Возможно, ему показалось. На опушке было тихо. Мох поискал Меморию в близлежащем лесу – безуспешно.
Потрясённый, он пошёл обратно, туда, где Умелец Ворон сражался с Эхом. Мох не понял, что тут произошло. Понял только, что Умелец Ворон пожертвовал собой, чтобы дать Моху возможность спасти Имоджин. Как именно пришёл он к такому решению, сказать было невозможно. Глядя в воду, бегущую под скалой, Мох понял, что, и не понимая всего, он не мог не быть признательным за добро.
На куче того, что осталось от исчезнувшего Эха, Мох нашёл шесть стеклянных куколок. Он чисто вымыл их в луже и глянул в них на просвет. Сначала решил было положить их себе в рюкзак, но потом передумал. Они ему не нужны. Невзирая на ужасающее обличье Эха, была в этом чудище какая-то глубокая печаль. Одну за другой Мох побросал стекляшки в воду. Те вспыхивали на мгновение, перед тем как пойти на дно. Опустившись на колени, он склонился перед водопадом. Прижав голову к камню, позволил себе неторопливо разобраться в скрытом смысле того, что в карете оказалась Мемория. Она и была ведьмой, всё время. Мох перевернулся на спину, и капли дождя смешались с его слезами.
Опасаясь возвращения ведьмы, он поднялся. Медленно пошёл обратно, туда, где оставил Имоджин. Она пропала. Он обежал карету, выкрикивая её имя, пока не услышал её голос, зовущий его. Идя на голос, он пришёл к глубокой выемке в скале. Имоджин сидела на корточках, мягко убирая пряди чёрных волос с серого личика Элизабет. Когда Мох спустился к ним, то заметил, что ногти на руках Элизабет поломаны и покрыты кровью. В подушечках пальцев застряли занозы от деревянной обшивки кареты.
– Когда я нашла её, она лежала лицом вниз, – сказала Имоджин. – Мёртвая.
– Имоджин. – Только это он и смог выговорить, крепко обняв её. И долго держал так. – В карете была Мемория, – сказал, отпустив Имоджин. – Она и была ведьмой.
Имоджин в замешательстве глянула на него.
– Мох, как?
– В этом есть смысл. Джон увёз её из Глазка, того же места, где он нашёл сундук. Он был там всё время.
– Я очнулась в карете после того, как Джэнсон сбросил меня с утёса, – сказала Имоджин. – Я видела её. Ужас!
– Она убежала.
– О боже.
– Нам надо найти её, в лесу поискать. Я её ранил.
Имоджин решительно тряхнула головой. Лицо её было в кровоподтёках и царапинах от падения, но, похоже, серьёзных ранений не было.
– Нет. Мы должны похоронить Элизабет. Мы должны похоронить их обоих. Элизабет и Джэнсона.
– Что?
– Джэнсоном лишь горе двигало.
– Он же убийца, – недоумевал Мох.