Мумия некоторое время двигала ртом, прежде чем прошептала:
– Не здесь, но я могу отвести тебя туда.
– Это далеко?
– Не далеко. Не надо пугаться.
У Моха только и выбор был: либо оставаться, либо следовать за странной особью. Промелькнула мысль: а имел ли Радужник представление, о чём просил своего друга?
– Это тебе здесь не понадобится, – произнесла мумия. Мох удивился. Он и забыл уже, что держит в руке пистолет. Кивнув, бросил оружие на пол.
– Где могила?
– Иди сюда. – Бумажная мумия схватила оцелус длинными пальцами и сделала несколько шагов. Остановилась и глянула через плечо:
– Ты идёшь?
– Иду, – сказал Мох.
Бумажное существо пошло дальше странной переваливающейся с боку на бок походкой, и они миновали множество проходов, пустых помещений и лестниц. Мох оставил надежду запомнить этот путь уже через несколько минут. Убеждённый, что они только что прошли какое-то помещение во второй раз, он дал волю своему нетерпению.
– Ты куда меня ведёшь? – Машинально попытался ухватить мумию за облезавшее плечо, но его пальцы лишь глубоко ушли в гниющую бумагу.
– Вообще-то, мы уже пришли, – произнёс бумажный проводник, отступая назад и, по-видимому, испытывая лишь лёгкую неловкость. Мумия уставилась на Моха чёрными немигающими глазами. Стояли они возле высокой, частично занавешенной двери. – Ты в этом уверен? Уверен, что это то, что нам нужно? Наверное, проще было бы оставить тебя в одиночестве. Мы сделаны из такой непрочной материи. – Мумия повернула башку в сторону. В смутном свете оцелуса руки её были сплошь усыпаны неугомонными насекомыми. Существо разжало пальцы и выпустило оцелус.
– Открой дверь, – сказал Мох.
– Надеюсь, ты нашёл, что искал. – С этими словами она откинула занавеску. Дверь, зашелестев, открылась.
Дверь вела к основанию широкой карстовой воронки. Вогнутые известняковые стены вздымались вокруг, словно тающий храм. Дно выстилало море папоротника. В центре сквозь пелену мороси Мох разглядел каменный бюст. Явно старинный, он был испещрён трещинами и зарос лишайником. Мох пошёл к нему, раздвигая доходившие до колена перья папоротника, за ним медленно ковыляла бумажная мумия. Бюст – голова с двумя обоеполыми лицами – стоял на постаменте из ископаемого камня. Мох обошёл его, сопровождаемый взглядом мумии. У него не было сомнений: они пришли куда следовало. Обрадованный, он запрокинул голову. Круг неба то и дело перечёркивали ласточки. Стекающая вода проделала глубокие бороздки в крутых известняковых стенах. Могила Аурели была местом великого покоя, и всё же место это потихоньку исчезало. Мороз и дожди подточат рухнувшую пещеру, пока однажды от неё не останется всего лишь ложбинка с крутыми стенами. Эта мысль заставила Моха склонить голову. Утверждалось правдивое видение будущего: существование – вещь хрупкая, время, им отпущенное, кратко.
Некоторое время он постоял, позволяя падающей воде омывать лицо, как вдруг понял, что бумажное существо больше не движется. Оно угасло на мшистой плите, подальше от света, завершив краткое своё предназначение сопроводить Моха к пещере. Оболочка его уже начала сваливаться в лужу воды. Интересно, подумал Мох, сколько же долгих лет ждало оно, дремлющее, в тишине подземелья. Припомнив потревоженную паутину у входа, он подумал, уж не Мемория ли заходила туда. И решил: нет, не она. Скорее всего, собиралась прийти, но её отвлекло их прибытие.
– Мох. – В двери, ведущей в пещеру, стояла Имоджин. Лицо её было покрыто потом, все руки в царапинах. Она всё ещё держала меч, которым обезглавила Меморию. – Ты хоть понятие имеешь, как трудно было прорубаться сквозь те корни? Они знай себе заново отрастали. И совсем не простая задача – нестись за тобой по всем этим изгибам и поворотам аж сюда. – Она прошла по тропе, проложенной Мохом в папоротниках, до бюста, приостановилась на миг, разглядывая фигуру из размокшей бумаги на плите. – Так это и есть она? Могила Аурели. – Имоджин указала на оцелус, висевший над статуей.
– Да, – произнёс Мох, склоняясь к бюсту. Ощупывая его руками, он всё гадал, чего ему не достаёт. Зачем бы Радужнику рисковать своей жизнью (и жизнью Моха), чтобы доставить оцелус к могиле Аурели? Мох исходил из того, что это просто символический жест. Он слышал как раз о такой традиции в некоторых религиях. Приношение камней на могилу было способом вспомнить и почтить умершего. Только это никак не вязалось с Радужником. Тревожило же Моха то, что этот оцелус не был пассивен: камешек был маленьким средоточием энергии, как яйцо или семя.
Мох обратился к Имоджин, которая натянула на голову капюшон и села на землю у основания статуи: